— Филькина, ведь, винтовка...
— Да, еще одного из нас не стало,— вздохнул Алешка.
— Ну, голову выше, товарищи!—крикнул пожилой таманец.— Чего носы повесили? Разве вы не таманцы? Стройся, надо своих догонять. Ну! Шагом марш!
Все тронулись в путь.
— Идите, идите, я вас сейчас догоню, сказал тот же таманец. Когда все ушли, он долго еще стоял у могилы.
— И хлопца-то этого я вовсе не знал. — думал он,— что-ж это со мной такое делается?
Смахнув слезу, он сурово окинул взглядом дремучий лес и решительно зашагал, догоняя своих.
— Эх, ведь, не уходят же эти жизни напрасно!
Так с беспрерывными боями Красная Таманская Армия продвигалась вперед, стремясь соединиться с главными военными силами большевиков.
В бою под Армавиром убили Васькиного отца. Сам Васька заболел тифом и при отступлении таманцев из Ставрополя остался в городе. В калмыцких степях от голода и страшной цынги погиб Алешка.
Ганька остался один. Он сильно изменился. Родная мать и та не узнала бы его. Он вырос, почернел, страшно исхудал и вся тяжесть боевой обстановки наложила на него какой-то особый отпечаток. Никто бы не сказал, что ему двенадцать лет, он казался много старше.
Таманская армия таяла с каждым днем. Немногие пробились к Астрахани, но среди пробившихся был и Ганька.
Прошло семь лет.
Ясный весенний день стоял над станицей. По улице шагали два парня,—одному из них было лет шестнадцать, другой казался немного моложе.
Они несли целые кипы книг и газет.
— Ну, Васька,—сказал старший,— теперь наш Ленинский уголок будет одним из лучших в районе. Книг у нас достаточно и плакаты есть. Остается только достать бюст Ильича да материи красной, чтоб покрасивее убрать уголок наш. Где-б это нам денег разжиться?
— Сельсовет даст. Я уж там говорил. Обещали. А ты вот что, Павло, сегодня с докладом-то приготовься получше.
— Да я и так два дня с ними вожусь. Доклад будет часа на полтора.
— Ну, этак ты нас в могилу загонишь. Сократи малость.
— Да уж я хочу подробно расписать все, всю то-есть историю нашей станичной молодежи. Прямо, брат, с 1914 года начинаю, с империалистической войны. И как наших отцов на войну гоняли, и как наши матери без куска хлеба тут жили, и в каком положении вся наша бедняцкая детвора оставалась. Пионеры будут, пусть послушают. Мы тогда про красные галстучки-то ничего не знали и помощи нам ни откуда не было. Собственными руками все завоевывали. А вот теперь, понимаешь ли, когда гляжу на пионера, так сердце радуется. Как ни как, а галстучки-то эти, ведь, мы для них завоевывали. Недаром, значит, все это переносили.
— Да,— вздохнул Васька, -там в горах, под старым дубом пастух лежит. Если бы он мог хоть на минутку встать и глянуть на наш пионерский отряд, на наших ребят, когда они стройными рядами, с знаменем да с веселыми песнями идут— вот бы обрадовался пастух!
— Да, и пастух, и Алешка!.. .
— А ловкая у нас была компания. И отчаянные-ж мы были ребята. Теперь, как вспомню, так и самому не верится. И откуда храбрости столько бралось? На рожон лезли, ни черта не боялись.
— А Фильку помнишь?
— Ну, еще бы Фильку не помнить! Где-то он?
— Да... Занятный был парень Филька. И надо же было нам тогда такую глупость упороть, в пастухи наряжаться!
— А Ганька? Где-то я, брат, читал, что под Воронежем в стычке с Мамонтовым*, мальчишка лет четырнадцати, Геннадий Хрущев, неприятельский броневик под откос пустил. Неужто этот малец наш Ганька? А за подвиг он боевым орденом Красного Знамени награжден.
— А что-ж, возможно, что и Ганька.
— Ну, ты иди в ячейку, а я на минутку в сельсовет забегу. Может быть денег разживусь.
В сельсовете Васька встретился с Ильей Глушиным.
— Ты что, Васька?
— Дела, дядька, дела.
— Погоди, куда спешишь? У меня к тебе тоже дело есть.. Что-ж вы, ребята, в книги закопались, а жизни под носом не видите. Наш Рабземлес спит, как медведь в берлоге, батраки без договора у хозяев работают, а хозяева им шиш с маслом платят, а вам дела до этого нет, что ли?
Васька разинул рот.
— Да ну? Серьезно?
— А что-ж я с тобой шутить буду? Вот Сотниченко всю прошлую осень у Харченко работал, а тот ему два пуда ячменя дал и со двора прогнал, а нынче с весны опять его взял без договора.
— Ну, значит, сам Сотниченко дурак, что в кабалу лезет.
— Дурак-то, дурак, а твой комсомол для чего? Что-ж ты за секретарь? Кто-ж ему, Сотниченко-то, его выгоды растолкует да из кулацких лап вырвет? Не твое ли это дело, товарищ секретарь комсомола, а?
* Белогвардейский генерал, отличавшийся необычайной жестокостью по отношению к большевикам.
Васька сконфузился.
— Конечно, оно того... Верно ты говоришь. Проглядели малость. Сегодня-ж этого толстопузого Харченко за жабры возьму.
— Да,—продолжал Глушин, надо ему хороший урок дать. Затем, вот что, Васька, ты бы помог мне на счет одного дела.
— Какого?..
— Да, понимаешь, книжку я читаю одну, так не все там разберу. Приходи, вместе почитаем. Может быть вдвоем скорее разберемся.
