Если бы, однако, человек мог жить жизнью совершенной справедливости, неизменного терпения и доброты ко всем, если бы он мог связать свои мысли с вечными вещами, не привязывая свое сердце к тому, что начинается и проходит, — тогда, возможно, он был бы избавлен от перерождения, и для него иссяк бы источник зла. Если бы человек мог отбросить все желания к самому себе и стремиться только к добру, тогда индивидуальность, это первое и самое страшное заблуждение человечества, могла бы быть преодолена, и душа слилась бы наконец с бессознательной бесконечностью. Какой мир воцарится в сердце, очистившемся от всех личных желаний, и какое сердце, не очистившееся таким образом, сможет когда-нибудь познать мир? Счастье невозможно ни здесь, как думает язычество, ни в будущем, как думают многие религии. Возможен только покой, только прохладное спокойствие, когда жажда прекратилась, только Нирвана.
И вот, после семи лет медитации, Просветленный, узнав причину человеческих страданий, отправился в священный город Бенарес и там, в оленьем парке в Сарнатхе, проповедовал людям нирвану.
Как и другие учителя своего времени, Будда учил посредством бесед, лекций и притч. Поскольку ему, как и Сократу или Христу, не приходило в голову излагать свое учение в письменном виде, он излагал его в сутрах («нитях»), призванных стимулировать память. Сохранившиеся в памяти его последователей, эти беседы бессознательно рисуют нам первый характерный персонаж в истории Индии: человек сильной воли, властный и гордый, но с мягкими манерами и речью и безграничной доброжелательностью. Он претендовал на «просветление», но не на вдохновение; он никогда не делал вид, что через него говорит бог. В спорах он был более терпелив и внимателен, чем любой другой из великих учителей человечества. Его ученики, возможно, идеализируя его, представляли его как полностью практикующего ахимсу: «Отбросив убийство живых существ, Гаутама-отшельник держится в стороне от разрушения жизни. Он» (некогда воин-кшатрий) «отложил в сторону дубину и меч, и, устыдившись грубости, полный милосердия, он живет в сострадании и доброте ко всем существам, имеющим жизнь. Отбросив клевету, Гаутама держится в стороне от злословия. Таким образом, он живет как связующее звено для тех, кто разделен, как ободряющее звено для тех, кто дружит, как миротворец, как любитель мира, как страстный сторонник мира, как оратор слов, которые делают мир».36 Подобно Лао-цзы и Христу, он желал воздать добром за зло, любовью за ненависть; и он молчал при непонимании и оскорблениях. «Если человек по глупости сделает мне зло, я верну ему защиту моей беспристрастной любви; чем больше зла будет исходить от него, тем больше добра будет исходить от меня». Когда один простак оскорбил его, Будда молча слушал; когда же тот закончил, Будда спросил его: «Сынок, если человек отказывается принять подарок, сделанный ему, кому он будет принадлежать?» Тот ответил: «Тому, кто его преподнес». «Сын мой, — сказал Будда, — я отказываюсь принять твое оскорбление и прошу тебя оставить его себе».37 В отличие от большинства святых, Будда обладал чувством юмора и знал, что метафизика без смеха — это нескромность.
Его метод преподавания был уникальным, хотя в нем было что-то от странников, или странствующих софистов, его времени. Он ходил из города в город в сопровождении своих любимых учеников, а за ним следовали до двенадцати сотен почитателей. Он не думал о завтрашнем дне, а довольствовался тем, что его кормил какой-нибудь местный поклонник; однажды он оскандалил своих последователей, пообедав в доме куртизанки.38 Он останавливался на окраине какой-нибудь деревни и разбивал лагерь в саду или в лесу, или на берегу реки. Днем он предавался размышлениям, вечером — наставлениям. Его беседы принимали форму сократовских вопросов, нравоучительных притч, вежливых споров или лаконичных формул, с помощью которых он стремился сжать свое учение до удобной краткости и порядка. Его любимой сутрой были «Четыре благородные истины», в которых он излагал свое мнение о том, что жизнь — это боль, что боль вызвана желанием, и что мудрость заключается в том, чтобы усмирить все желания.
1. Вот что, о монахи, является благородной истиной о боли: рождение болезненно, болезнь болезненна, старость болезненна, горе, плач, уныние и отчаяние болезненны….
2. Итак, такова, о монахи, благородная истина о причине боли: та тяга, которая ведет к перерождению, в сочетании с наслаждением и вожделением, находящим удовольствие то здесь, то там, а именно: тяга к страсти, тяга к существованию, тяга к не-существованию.
3. Такова, о монахи, благородная истина прекращения боли: прекращение, без остатка, этой тяги; оставление, оставление, освобождение, непривязанность.
