— Да уж, — Стопарь довольно улыбнулся. — Порода у нас крепкая! Дед мой, до ста лет, молотом махал — вся округа смотреть приходила! А помер глупо — с моста в реку упал и головой о камень саданулся… А отец в пьяной драке погиб — один против шайки, вроде этих вот, вышел, его и зарезали, в подворотне. Он человек пять разметал по стенкам, ну да тут ему в спину финку и всадили. А потом, уже лежачего, кирпичами по голове добивали — так подойти боялись! Тоже, уголовники, мать их…
Туча, что-то вспомнив, утерла слезу. Она посмотрела на Элину, прикрывшую глаза, и спросила:
— Никак, любишь его?
Элина еще теснее прижалась ко мне, не отвечая, ее рука скользнула мне под рубашку.
— Бывает ведь… — задумчиво произнесла женщина. — В отцы обоим годишься, волос седой… О такой любви только в кино показывали. А у тебя чисто гарем, какой-то!
— Волосы, может и седые. Да только я и сам не знаю — они такими в Те дни стали. От страха, наверное! А гарема у меня нет, — я улыбнулся. — У меня — две жены. Не четыре и не десять… Какой же это гарем? Они — как сестры. И даже больше, чем сестры. И третьей мне не нужно.
— Куда еще, — Стопарь хитро усмехнулся. — На этих бы силенок хватило!
Элина молча затряслась в смехе, поняв, на что намекал могучий старик! Зато я не смеялся — она не ответила на прямой вопрос Тучи, и я, лишний раз подумал о том, что еще никогда девушка вслух не признавалась мне в любви…
— А что, Сова еще не вернулся?
— Он далеко, — я кивнул женщине. — Возле Пустоши. Мы не можем пропустить появление банды, а это самая кратчайшая дорога к поселку, если Сыч решится напасть внезапно.
— Не решится, — Стопарь подбросил в огонь поленьев. — Толпой на одного — это они мастера. Они теперь напуганы — вдруг, в поселке, все под твою руку подались? Тогда у Сыча шансов больше нет…
— Не знаю… Кто-то докладывает бандитам о том, что творится в долине. И этот человек — отсюда. Не Святоша — тот пока, как в рот воды набрал. Чувствует свою вину, или, просто притих, понимая, что мы можем напомнить, про его речи… Череп понемногу присматривается к тем, кто ходит с ним на охоту. Я поручил ему разложить их, но пока безрезультатно. Они тоже бояться… Люди в прерии обозлены, пролитая кровь еще будет долго помниться.
— Если б только это… У них мозги набекрень свернуты еще в детстве. Другой жизни не понимают и не признают.
— Потому их в шахту и загнали, как самых отъявленных! — Стопарь непримиримо ругнулся вполголоса.
— Матери у них были, или как? — Туча снова вздохнула.
— А ты спасибо нашей власти скажи — это она их расплодила в таких количествах! Что же это за страна у нас такая? Где за воровство, в особо крупных… — становятся депутатами! А за буханку в магазине — до пяти лет! Слышал я, как-то, у нас чуть ли не каждый десятый в тюрьме побывал! Или в семье кто-то да сходил на ту сторону… Это что — норма такая? Чтобы из страны одну сплошную зону сотворить? Последние годы помнишь? По улицам пройти нельзя — то разборка, то перестрелка!
— Не кипятись, старый, — Туча осадила кузнеца. — Народ перебудишь…
— Хрен его разбудишь! — он опять зло выругался, не стесняясь задремавшей Элины. — Им хоть кол на башке теши, все едино. Прав Сыч — не он, так Святоша на шею взберется, а они и рады будут. Нет, Дар, давай-ка ты сам долину под форт подминай… Иначе, не жить нам спокойно. Чует мое сердце, еще столкнемся с этим монахом, язви его душу!
— Пока, другие проблемы есть — Сыч!
— Думаешь, осмелится гад, после всего?
— Должен. Иного выхода у него нет. Именно у него — нет.
