— И что с того? — фыркнул геймер, притягивая меня к себе и обнимая со спины. Я усмехнулась и, заявив: «Сам напросился», — начала читать «Балладу», рассказывавшую о солдате, убившем ту, кого любил, и казненном за свое преступление, но которого безумно уважали все осужденные за его силу духа.
— «…Но убивают все любимых, —
Пусть знают все о том, —
Один убьет жестоким взглядом,
Другой — обманным сном,
Трусливый — лживым поцелуем,
И тот, кто смел, — мечом!
Один убьет любовь в расцвете,
Другой — на склоне лет,
Один удушит в сладострастьи.
Другой — под звон монет,
Добрейший — нож берет: кто умер,
В том муки больше нет.
Кто слишком скор, кто слишком долог,
Кто купит, кто продаст,
Кто плачет долго, кто — спокойный —
И вздоха не издаст,
Но убивают все любимых, —
Не всем палач воздаст…»
Я читала поэму гениального писателя, а Майл осторожно перебирал мои волосы левой рукой, правой обнимая меня за талию и внимательно вслушиваясь в слова о жизни, смерти, любви и плате за грехи. Я читала без остановки, не переводя дыхание, и тишину наполняли образы тюремных камер-одиночек, каменной кладки, сырой и склизкой, и круга заключенных, пристально вглядывавшихся в узкую полоску света под потолком. Тик-так, тук-тук. Время бежало, а два сердца бились в унисон, переживая каждый вздох обреченного на забвение убийцы, которого не смогут забыть лишь такие же отверженные, потому что они видели, как он смотрел на свет, они знали, что в ночь перед казнью он спал спокойно — ведь он свой долг заплатил сполна…
— «…Близ Рэдинга есть в Рэдингской
Тюрьме позорный ров.
Злосчастный человек одет в нем В пылающий покров.
Лежит он в саване горящем —
И нет над гробом слов.
Пусть там до воскресенья мертвых
Он будет тихо тлеть,
И лить не нужно слез безумных,
И без толку жалеть:
Убил он ту, кого любил он, —
Был должен умереть.
Но убивают все любимых, —
Пусть слышат все о том.
Один убьет жестоким взглядом,
Другой — обманным сном,
Трусливый — лживым поцелуем,
И тот, кто смел, — мечом!»
Я дочитала поэму и закрыла книгу. Майл молчал, и я тоже не хотела нарушать такую понятную, такую родную тишину. Сколько времени так прошло? Кто знает. Но он вдруг осторожно коснулся губами моего виска и прошептал:
— А если не убивать? Если позволить жить?
— Значит, умрешь сам, став жертвой, и уничтожишь убийцу своей смертью, — пожала плечами я и закрыла глаза.
Майл крепко прижал меня к себе и больше в тот вечер не проронил ни слова, а около полуночи поднялся, потрепал меня по волосам, грустно улыбнулся и ушел в свою комнату. Я посидела еще минут пять, пустым взглядом глядя в потолок и думая о том, почему Энма-чо так жестоки, но, не найдя ответа, отправилась спать. Не хотелось абсолютно ничего — лишь закрыть глаза и больше никогда их не открывать…
Я проснулась в шесть утра, поздоровалась с Рюзаки, совершила омовение своей бренной тушки и вяло поскреблась на кухню. Заморачиваться не хотелось, но я себя больно пнула и решила запечь бананы в творожном кляре. К тому моменту, когда мафия соизволила явить миру свои заспанные моськи, у меня уже все было готово, и духовка остывала, отдыхая от трудов праведных. Михаэль заявил, что бананы — очень калорийная пища и есть их с утра — самое то, а Дживас фыркнул, сказав, что ему лишь бы пузо набить. Я опешила: Майл явно был не в духе, но причину этого я прекрасно понимала и с вопросами не полезла. Да уж, и зачем я его попросила быть со мной до того момента как… задание будет выполнено? Кто меня за язык тянул? Вопрос риторический.
