— Расскажи мне, — тихо сказал он, и я вздрогнула. — Расскажи, почему так боишься предательства.
Я тяжко вздохнула и подумала, что уж кто-кто, а Бейонд имеет право знать. Да и он мне свои секреты рассказывал… Нехорошо это — получать, ничего не давая взамен, и, скорее всего, ему я смогу открыться, не впав в истерику.
Я кивнула и заползла на свои нары полигонообразного размера, а Бейонд сел рядом, скинув тапки, и сразу же обнял меня, крепко прижав к себе. Я помолчала, вслушиваясь в его размеренное сердцебиение, а затем тихо заговорила:
— Мой отец всегда был человеком жадным и беспринципным, и не надо мне говорить: «О родителях так не говорят».
— И не собирался, — фыркнул Бейонд, и я кивнула.
— Ему всегда было начхать на меня и на маму, ну а она… Она была его копией, за одним исключением: она-то его любила, а вот он любил ее деньги и женился по расчету. Просто мой дедушка по маминой линии имел нехилые сбережения, и был ростовщиком. Вот только меня ни один из них не любил: отцу так и вовсе начхать было, а мать сначала старалась отца мной к себе привязать, а потом поняла, что я бесполезна, и плюнула на меня. Я росла, фактически, сама по себе, что было явным плюсом: я не стала скупердяйкой, чихающей на всех с высокой колокольни, а потом, когда мне было восемь, мать узнала, что у отца есть любовница. Скандал был дикий, но папаша сказал, что бросит любовницу, и все улеглось: денежки он терять не хотел. Раздел имущества — штука неприятная для жмота, а тогда брачных контрактов еще не было. Вот только эта дамочка решила, что папашку моего вернет любой ценой, и решила меня похитить. Она тоже была не из бедных, но явно беднее моей мамаши, потому отец и выбрал более толстосумчатую женщину. Она выкрала меня по дороге из школы и привезла к себе на квартиру. Страшно мне не было: я искренне верила, что папаша меня спасет. Наивная. Пока эта мадам вещала, что вернет моего батю любой ценой, а если нет, я буду с ней, как напоминание о нем, и никогда больше не увижу родителей, я упорно доказывала ей, что он нас с матерью не бросит, что он спасет меня, а потом мы будем жить долго и счастливо, а ее посадят, потому как она закон нарушила. Она же сказала, что наше счастье ничего не стоит, и его легко разрушить, а я ответила, что она просто дура, и счастье нельзя ничем измерить. Тогда она рассмеялась и спросила, знаю ли я сколько весит счастье. Я ответила, что нет. Она спросила: «А сколько оно стоит?» — и я заявила: «У счастья нет цены, его можно только заслужить!» Какая ж я наивная была… Ну, собственно, она меня наивной и назвала и сказала, что его можно купить, а я, на свою голову, ляпнула: «Докажи!» Дура, право слово… Хотя, может, оно и к лучшему: мне еще в детстве показали, как мир устроен. Она ответила: «Легко! Ты ведь знаешь, что твой папочка любит деньги?» — и позвонила отцу. Изменив голос, она предложила ему деньги, сказав, что, если он прекратит поиски, ему заплатят кругленькую сумму. На вопрос папаши: «Что с ней будет?» — она ответила: «Какое это имеет значение? Все, что я захочу», — и увеличила сумму. А мой папаша… — я горько усмехнулась и поняла, что еле сдерживаю слезы, которых не было уже долгие годы. — Он начал торговаться…
Бейонд крепко прижал меня к себе, и я всхлипнула. Ледяные пальцы осторожно гладили меня по волосам, и я закусила губу. Маше это, вроде, помогает… Боль и впрямь немного отрезвила, и я продолжила:
— Они сошлись в цене, и отец меня продал, сказав: «Дальнейшая ее судьба мне не интересна». Я все это слышала, весь разговор — она воткнула мне в рот кляп и включила громкую связь. А когда он сказал это и бросил трубку, она меня развязала и спросила: «Что же, видишь: я была права. И не надо плакать. У счастья есть цена. Я всегда мечтала о ребенке, и мне тебя продали. Хочешь остаться со мной или вернуться к папочке?» Я молчала и просто плакала, а потом подумала, что лучше жить с покупателем, чем с продавцом, и согласилась. Она заплатила отцу и оставила меня, ребенка своего любимого, у себя. Пару дней все было нормально, за исключением того, что меня не выпускали на улицу и заставляли называть шизанутую постороннюю тетку мамой, а потом началось. Она поняла, что забота о чужом ребенке не дает ей иллюзии того, что он ее любит, даже когда я ее мамой называла. В результате, она начала меня избивать за каждую провинность. То не так сказала, это не так сделала, здесь ни к месту улыбнулась, тут не так посмотрела… Потом все стало еще хуже: она начала пить и как только напивалась, избивала меня до потери сознания, постоянно повторяя, что все продается и все покупается, а любви нет, и мужики — сволочи. Вот в последнем я ее поддерживала, но думала, что хоть мама моя меня ищет. Наивная, что сказать… Все закончилось, когда мой папаша ее прямо на улице послал далеко и надолго, назвав «сумасшедшей шалавой» и велев к нему больше не приближаться. Она тогда вернулась и…
Я замолчала, а затем тяжело вздохнула и прошептала.
— Я ведь даже практически не помню, что тогда произошло, только боль от ударов — я тогда чуть не умерла.
