"Ныли, ныли его ноги, да и стали пухнуть, стали сильно болѣть; а онъ все караулитъ лодку, — и тогда только, когда уже моченьки его не стало, пошолъ скрѣпя сердце въ больницу. Болѣзнь приключилась ему не легкая: ноги вздулись и стали какъ стеклянныя; показались на нихъ подозрительныя пятна… Положили его въ скорбутную палату: болѣзнь, говорятъ, цынготнаго свойства. Жена ходила навѣщать его. Все примачиваютъ, говоритъ, ноги уксусомъ, да что-то нѣтъ легче; знать ужь онъ больно застудилъ ихъ. Потомъ говорила она, что и самъ больной какъ-будто сталъ пухнуть… Разъ какъ-то послѣ обѣда сижу я у себя въ углу; вдругъ слышу за перегородкой разговоръ, начавшiйся крикомъ:
"— Охъ, батюшки! Охъ, родные мои!
"— Что такое? Что такое?
"— Умеръ, батюшки! мужъ-то мой умеръ!.. Охъ!
"— Иди же, Агафьюшка, иди къ нему скорѣе.
"— Иду, голубушка моя, иду… Охъ! послышалось уже за дверью, и все замолкло.
"Часа черезъ два воротилась расплаканная Агафья.
"— Ну что?
"— Что? лежитъ какъ живой. Плакала-сь я… Тамъ, говоритъ, всѣхъ рѣжутъ, анатомируютъ то-есть. Просила фельшера… Можно, говоритъ, попросить главнаго доктора… Дала ему полтора цѣлковыхъ; обѣщался попросить, чтобъ позволили не рѣзать… Завтра велѣли приходить; незнаю чтó будетъ.
"На другой день съ ранняго утра исчезла Агафья и часамъ къ одинадцати воротилась встревоженная.
"— Что, Агафья?
"— Ну, батюшка! Настрадалась я эти часы. Душу мою всю выломило! Пришла, а ужь его нѣтъ въ покойницкой-то: унесли туда, наверхъ, гдѣ рѣжутъ. А фельшеръ тутъ такъ и юлитъ около меня, и глаза у него бѣгаютъ. Дай, говоритъ, еще, такъ упрошу, а то вотъ… Повелъ онъ меня наверхъ. — Твой, говоритъ, покойникъ? — Мой, говорю. — Узнала? — Еще бы не узнать! — Ну вотъ, говоритъ… А покойникъ лежитъ на столѣ такомъ особенномъ, — на чемъ рѣжутъ-то… Взялъ онъ, этотъ фельшеръ, ножи, и такъ-то вертитъ ими предо мной, — чтобы устрашить-то меня. Вижу я, что онъ меня обманываетъ, и говорю: Нѣтъ ужь, батюшка, чѣмъ могла, я благодарила васъ, а больше не могу. Если, говорю, у васъ точно такое положенiе, чтобы всякаго рѣзать, то мои деньги, я знаю, не помогутъ; а деньги наши трудовыя: бросать ихъ задаромъ не слѣдуетъ, да и брать ихъ задаромъ всякому человѣку грѣшно… А я вамъ вотъ что скажу: если вы, говорю, точно можете это дѣло мнѣ сдѣлать, то… какъ богъ-святъ! какъ только вывезутъ покойника изъ больницы, дамъ вамъ еще полтора целковыхъ. А прежде того ничего не дамъ. — Ну, какъ хочешь, говоритъ. Тутъ его позвали куда-то; онъ убѣжалъ. Я ждала-ждала, — нейдетъ. Положила тамъ халатъ, рубашку и все, чтобы одѣть покойника; сказала солдатику, что вотъ тутъ все, гробъ у меня готовъ, и дроги… Пусть дѣлаютъ какъ хотятъ.
"— Какъ же ты такъ оставила?
"— Да вотъ поуберусь тутъ, — опять побѣгу.
"Поубралась Агафья и побѣжала. Скоро воротилась она, блѣдная, но съ сухими глазами; лицо у ней чуть-чуть подергивало.
"— Чтó, Агафьюшка?
"— Чтó, батюшка!.. Рѣзали!.. проговорила она какимъ-то упавшимъ голосомъ, и лицо ея задергало сильнѣе.
"Я невольно привскочилъ на мѣстѣ.
"— Какъ же это? да почему ты знаешь?
"Она только развела руками.
"— Кровь… и голова сшита… Солдатикъ говоритъ, что и внутренности вынимали…
"— А чтоже фельдшеръ?
"— Его ужь я не видала; онъ ужь мнѣ не показывается… Охъ!..
"И пошла Агафья хоронить мужа, и послѣ расказывала, что похоронила она его хорошо: и гробъ на ножкахъ, и дроги, и лошади въ траурѣ, и мѣсто она ему выбрала хорошее, сухое, на горýшкѣ… Видно, что всѣмъ этимъ ей хотѣлось кое-какъ замазать рану, нанесенную фельдшеромъ ея любящему сердцу."
Расказъ конченъ. Больше мы ничего не имѣемъ сказать.
Оригинал здесь — http://smalt.karelia.ru/~filolog/vremja/1862/AUGUST/ddelaa.htm
