Игорь снял пиджак, бросил на спинку стула. Некоторое изящество проглядывало в его квартире: пушистый ковер на полу, сверкающие металлические кренделя в прихожей, забавные обои — целая картина во всю стену — озеро, деревья на берегу, лодочка плывет. Пошловато, но красиво. Изящество, однако, было каким-то незавершенным и как бы вело спор с запустением. Причем у запустения было больше шансов победить. Чувствовалось, Игорь украшал-украшал квартиру, а потом разом бросил. Одной полоски в картине не хватало, пол был отциклеван только в прихожей, дверца встроенного стенного шкафа не была посажена на петли, стояла прислоненная. Ощущалась также беззащитность Игоря перед бытом: в кресле ком нестираных рубашек, на столе грязная посуда, тарелка, послужившая уже и пепельницей. Похабно и торжествующе из нее торчал окурок, этакое знамя разлада. Все это, а также немедленно извлеченное из холодильника шампанское свидетельствовало, что Игорю сейчас несладко.
Он опустился в крутящееся кресло, немного покрутился. Несмазанное, кресло противно скрипело.
— Вот так, — Игорь обвел рукой комнату. — Комментарии, думаю, излишни.
— Излишни, — подтвердил я.
— Ты удивительный человек, — усмехнулся Игорь, — почему-то тебе ничего не хочется рассказывать. Я и не буду. Давай-ка лучше выпьем.
— Скажи, — спросил я, — а тогда в Ялте, помнишь, мы говорили на эту тему, ты еще только собирался жениться. Ты знал, что все именно так кончится?
— Вот поэтому тебе ничего и не хочется рассказывать. У тебя болезненная мнительность. Разве можно так ненавидеть людей, Петя? — Игорь выстрелил пробкой. Не ко времени был этот салют. Разлил шампанское по фужерам. Закипела холодная пена. Ей было тесно, как злобе. — Даже если знал, — посмотрел на меня Игорь красными кроличьими глазами, — допустим. Что я, по-твоему, сейчас счастлив? Ликую? Похож я на человека, переживающего исполнение желаний?
В какую бы сторону Игорь ни смотрел, взгляд его всякий раз останавливался на огромной фотографии дочери.
— Но я все-таки не знал. Не знал, — повторил он, словно самого себя убеждая. — Не знал, и хватит об этом.
Тогда, помнится, тоже почудились мне стеклянные колпаки. Час назад Игорь не принял всерьез мои слова о статье Сережи Герасимова, сейчас я не верил в искренность его переживаний. Не столько переживания мне тут виделась, сколько растерянность перед запустением, пылью, грязными рубашками, пустым холодильником.
— Что ж, в любом случае, — я смотрел, как всплывают в фужере миллионы микроскопических пузырьков, — ты теперь чист и свободен. Ты ведь к этому стремился? Один. В Москве. На службе. С квартирой. И главное, чист и свободен.
Игорь поднял глаза. Я понял, он до конца жизни не простит мне этого «чист». Ибо здесь была отгадка. Расставшись с нелюбимой женой, он как бы возвращал своим помыслам чистоту. Не было брака, чтобы остаться в Москве, не было так называемого разумного компромисса. Вот только дочь. Здесь, похоже, Игорь был не властен над своими чувствами.
Я сам не знал, чего добиваюсь. Скорее всего, ничего конкретного. Просто мне хотелось утвердиться в мнимой какой-то правоте, в той правоте, которая не приносит удовлетворения. Ведь чем большее число людей считать плохими, тем меньше придется впоследствии разочаровываться. Что с того, что я был прав в Ялте? А ничего. Я это понял, но уже поздно было перестраиваться.
— Ты… — от волнения Игорь начал заикаться. — Почему ты так беспощаден к людям? Мне и так хреново, з-зачем еще твои булавочные уколы? Стоит только тебе увидеть точечку греха, и человек весь для тебя черный. А кто дал право тебе судить-рядить? И с чем, с кем ты сравниваешь людей? С господом богом? Или с собой? В таком случае… Помнишь, ты рассказывал мне про девочку-чукчанку? Ты ведь ее бросил, подло бросил. А не разговаривать годами с матерью только из-за того, что она, видите ли, во второй раз вышла замуж, — это, по-твоему, нравственно? Мне неприятно продолжать этот разговор, но давай разберемся. И давай как-то иначе строить наши отношения. В конце концов, я тебе не младший брат, а ты мне не пастырь-наставник.
— Я не беспощаден к людям, — ответил я, — вернее, не ко всем людям. А только к тем, кто их презирает, в грош не ставит. Ты печатаешь статью идиота Герасимова, а в душе смеешься над ним, над его папашей, над десятью миллионами читателей. Отрекаться от родного отца — где же тут разумное, доброе, вечное? Это цинизм, Игорь, и мне не нравится, что ты воспринимаешь это так, я бы сказал, легко.
— Да что мне, волосы рвать на голове? — пожал плечами Игорь. — Это частный случай.
— Так тем более нельзя было пускать в газету!
— У тебя какое-то превратное представление о газете, — усмехнулся Игорь. — Чем не тема? Неужели ты никогда не ругался со своим отцом? И не было у тебя желания послать его куда подальше? Не верю.
— Это бессмысленный разговор! — разозлился я.
— Ага, значит, все-таки ругаешься с папашей, — довольно засмеялся Игорь.
