— Мне кажется, — я почувствовал, проклятая волна «до конца» подхватила, понесла меня, — нет смысла продолжать этот разговор! Мы не понимаем друг друга. И уже, наверное, не поймем. Я пошел.
— Как тебе угодно, — ответил Игорь. — Только сейчас поздно. А я вроде зазвал тебя в гости. Куда ты на ночь глядя?
— Ничего. Доберусь. — Я ушел, хлопнув дверью.
Так я расстался с единственным другом.
…То было время ощущения тупика, пустоты и, как следствие, водки. В алкогольном безумии картина мира смещалась к лучшему. Все вокруг мнилось второстепенным, главное же я носил в себе, почти физически ощущал некий золотой слиток в душе — эквивалент истины в этом мире. Чем больше я пил, тем благороднее и тяжелее становился слиток, тем торжественнее было обладание им, тем выше воспарял я над окружающим ничтожеством. Но спроси кто: что же это за такая истина, я бы и не подумал отвечать, только посмотрел бы надменно. Кому я должен давать отчет? Кому, ха-ха-ха! Утром же, странное дело, золотого слитка как не бывало. Утром накатывала потливая пугливость, посещало сознание собственного убожества. Уже казалось естественным начинать день в пивной на Ленинских горах, смотреть расплавленными глазами на Москву-реку, на белые речные трамваи. С каждой выпитой кружкой вновь утяжелялся слиток, вновь я возносился над повсеместной бездуховностью. То были бессмысленные качели, ступени вниз. Если представить себе человеческую жизнь в виде бесконечно нанизывающейся цепи дней, то моя цепь ослабла, провисла, все больше появлялось в ней лишних, случайных звеньев. То я ночевал на даче в Подрезкове у какого-то сценариста, то проводил всю ночь в компании архитекторов в старом доме с башенками на улице Богдана Хмельницкого. Когда рассвело, полезли зачем-то на крышу, орали, обнявшись: «Здравствуй, Солнце! Здравствуй, Светило-Ярило!» Замельтешили ненужные женщины. Возникали в цепи и совсем потусторонние звенья — тени прошлого. Так, душным июньским днем в прохладной пивной Дома журналистов явилось предо мной длинное лицо Ирочки Вельяминовой. Ирочка показалась похожей на воблу: такая же хрящеватая глупая голова, впалые щеки, большие глазницы. Ха-ха! Я хохотал, зажмуривал один глаз, видел Ирочку. Зажмуривал другой — воблу в косынке. По причине раннего времени посетителей было мало. Для тех же, кто здесь начинал день, день был уже не в счет. Меня охватило привычное лихорадочное возбуждение, знакомое каждому пьющему человеку. Вновь день псу под хвост, вновь отдаюсь я со своим золотым слитком на волю случайных людей, непредсказуемых обстоятельств. И Ирочка неизвестно почему развеселилась. Заявила, что разводится с мужем, — только что подали документы, — и мы, прихлебывая пиво, обсудили поведение мужа — не то вулканолога, не то спелеолога, который залез в пещеру, в рубиновую глотку вулкана и не желает, совершенно не желает оттуда вылезать хотя бы на пару месяцев в году, хотя бы для исполнения своих супружеских обязанностей! Он сидит в пещере, в рубиновой глотке вулкана целый год напролет. Разве можно жить с таким мужем? Ладно бы хоть деньги присылал, так ведь нет! Что остается бедной женщине? Ирочка поглядывала на часы, из чего можно было предположить, что некоторые утешения бедной женщине все же остаются. Вскоре появился и кавалер… Сережа Герасимов. Я бы не сказал, что его появление сильно меня огорчило, как-никак знакомая личность. Радости, однако, оно тоже не вызвало. Единственно, было непонятно: зачем он Ирочке? Видимо, то было очередное, столь частое у женщин, затмение.
Сережа искренне обрадовался мне, причин ненавидеть меня у него, в общем-то, не было.
— Чего ты делал столько времени на Чукотке? — спросил он.
— Вопрос, на который настоящему мужчине не так-то легко ответить, — усмехнулась Ирочка.
— Ничего особенного, — ответил я, — жил. А ты здесь чего делал?
— Я познавал жизнь, — просто ответил Сережа. — Ты не поверишь, но я иногда жалел, что ты поехал на Чукотку, а не я. Я работал таксистом, официантом, проводником, речником… Кем еще? Ах да, механиком на элеваторе.
— Да разбираешься ли ты в технике? — засомневался я.
— В необходимых пределах, — успокоил меня Сережа.
Я смотрел на его толстенькие ладони. У механика на элеваторе таких быть не могло.
— Еще я расплевался с папашей, — продолжил Сережа, — живу где придется. У тебя никто из знакомых квартиру не сдает? — Он вспомнил про Ирочку, нежно обнял ее. Каким-то неуловимым движением распахнул портфель, как фокусник, извлек оттуда соленую рыбку, бутерброды, пивные сухарики в иностранном шебуршащем пакете. — Башка раскалывается, — признался Сережа.
А Ирочке до второго замужества, до режиссера народного театра, мечтающего поставить на сцене ДК трагедию «Тамерлан», оставался, кажется, год. Ирочка еще не жила в двухэтажном домике напротив Госплана, не узнавала погоду по отражению неба в окнах стеклянного гиганта. Ирочка была по-прежнему симпатичная и милая, вот только седых волос заметно прибавилось. Она все так же заведовала отделом в научно-популярном журнале.
