— Надо описывать не жизнь, — снисходительно учил меня Сережа, — а изломы жизни. Жизнь, видишь ли, всегда на изломе, надо только уметь видеть. Бери себе излом поинтересней, зарывайся в него носом, вдыхай его, как наркотик, живи им, а потом отряхни наваждение и пиши. И тогда тебя будут читать, каждая твоя статья будет маленькой сенсацией. Я начал с наипростейшего, — он постучал толстым дном кружки о стол, привлекая внимание парня за стойкой, но того не было на месте. — Любая профессия — айсберг, чистая маковка которого всем мозолит глаза, грязная же подошва наглухо упрятана от посторонних глаз. Что может быть обычнее и в то же время таинственнее профессии? Мне кажется, душа человеческая смотрится в профессию, как в зеркало. Знаешь, что делают официанты? После ста пятидесяти граммов коньяка вкусовые рецепторы человека анестезируются, во всяком случае ты уже не различишь, что тебе принесли в графинчике: три звездочки или «КВ». А тебе принесли ни то и ни другое. Тебе принесли разбавленный коньячный спирт, купленный у проводников, которые в свою очередь купили его у рабочих винзавода, а те с помощью насоса слили его со дна цистерн. Я, конечно, излагаю примерную, так сказать, схему. Возможны бесконечные варианты. Знаешь, сколько имеет летом, скажем, проводник с поезда Москва — Баку? Неужели ты не читал мои статьи?
— Я читал последнюю.
— Когда я уволился из официантов, написал статью, они прислали в редакцию коллективное письмо: дескать, не все плохие. Когда устроился проводником, под Кокчетавом меня выбросили из вагона, к счастью, на мягкую насыпь. Целый вагон, ты представляешь себе, целый вагонище, только вместо почты — дыни! Забавная штука — эти профессиональные тайны. Человек любит читать правду про других людей, но не любит — про себя конкретно. Каждый почему-то кажется себе богом, не подходящим ни под какие правила. А между тем все как миленькие подходят. Да, профессиональные тайны, — Сережа вздохнул, посмотрел на Ирочку. — Ну, нашу-то мы сохраним! — вдруг весело ей подмигнул. Ирочка опешила. Она, судя по всему, не привыкла еще к внезапным наплывам второго плана. — Эй! — рявкнул Сережа парню за стойкой. — Где ты шляешься? Принеси-ка, дружище, пивка. И рыбки. Надеюсь, у тебя найдется рыбка?
— Поймаем! — бодро отозвался «дружище».
— Как мало осталось в людях достоинства и благородства, — задумчиво произнес Сережа. Его взгляд — взгляд новоявленного печальника по утраченным человечеством добродетелям — затуманился. — Мало… Когда-то я сильно по этому поводу переживал, но потом понял, почему так.
— Почему же? — заинтересовался я.
— Никто не хочет жить вопреки логике жизни. Что такое личность? Прежде всего, это поступки. Поступки же всегда чему-то вопреки. Надо совершать над собой насилие, проламывать головой стену. Кому охота? А как только человек уступил, смирился, достоинство, благородство — это уже призрачные для него понятия. Хотя, конечно, какое-то время он еще пыжится… — Сережа подмигнул на сей раз мне, и я понял: это камни в мой огород. — Смотри веселей, Ирина! — вдруг заржал Сережа, как конь. — Свадьбы у нас не будет. Жить негде, да и особенно не на что. Так и сдохну холостым.
Мне захотелось треснуть Сережу кружкой по голове, слишком уж густо пошел второй план. Ирочка улыбалась, но как-то натянуто.
— Я обязательно должен это слушать? — спросил я. — Мне, конечно, плевать, но…
Ирочка злобно отхлебнула из кружки. Она мне показалась диковинным зверьком с узенькими китайскими глазками и тупым стеклянным хоботом. «Как же она это терпит?» — мне стало смешно.
— Ты не Настасья Филипповна, — сказал я Ирочке, — а твой дружок не Рогожин. Я, возможно, похож на князя Мышкина, не спорю. Пока, ребята!
— Подожди, — удержал Сережа. Как раз подошел официант с кружками и подпольной, завернутой в бумагу, рыбой. — Столько времени не виделись. Чего ты лезешь в бутылку?
— В кружку, — сказал я, — лезу в кружку.
Сережа рассмеялся. Второй план до поры затаился. Это был прежний обаятельный Сережа, шалун, вместо которого я поехал на Чукотку.
— О чем, старик, — ласково посмотрел я на него. — О чем нам говорить? Мне и тебе? О чем?
Странная возникла пауза.
Странное возникло ощущение, будто пиво наполнило меня, как пустой жбан, и теперь плещется на уровне глаз. Еще глоток, и корни волос окунутся в пиво.
— Найдем о чем, — сказал Сережа, — сейчас выпьем и найдем. Так не бывает, чтобы хорошим людям не о чем было говорить.
— Слушай, — спросил я, — зачем ты написал эту галиматью про своего папашу? Ты что, спятил?
— Ты не журналист! — заявил Сережа. — Извини, но ты не журналист, если задаешь такие вопросы. Я всегда это знал. Ты мещанин с покушениями на абстрактные добродетели. С покушениями, не более того.
— Не возражаю, — ответил я, — но я хоть всенародно не отрекаюсь от своего отца. И потом, не вижу ничего плохого в определении — мещанин. А покушения на добродетели — это вообще комплимент!
