— Папаша переживет, — сказал Сережа, — сам-то он давно от меня отрекся. Он, если хочешь знать, от всего на свете отрекся. Помнишь, даже не пошевелился, когда меня хотели вышибить из университета. Но дело не в этом.
— В чем же дело?
— А в том, что ты мне завидуешь, — засмеялся Сережа. — В том, что меня знают все, а тебя никто! Мою статью про папашу все читали, твою же про этих дизайнеров — никто. Наверное, и сами дизайнеры не читали. Так с какой такой вершины ты меня судишь? Кто ты такой?
Я подумал, что через стол Сережу не достанешь. Главное, сразу не спугнуть его. Улыбнувшись, я медленно пошел вокруг стола.
— Кстати, о папаше, — зорко следил за моими перемещениями Сережа, — он напишет пьесу на эту тему. Как сын, так сказать, плюнул отцу в душу. Не все же ему писать про ударников производства?
Мы ходили вокруг стола, как два кретина.
Сережа озабоченно посмотрел на часы.
— Ирина, я предупреждал: в двенадцать у меня деловое свидание. Мы встретимся с тобой здесь у входа через два часа. Идет? Счастливо, Петя, рад был тебя повидать. Да не ходи ты за мной с такой рожей! У меня разряд по каратэ, я тебя вырублю!
— Сволочь! — крикнул я, но только Сережина спина мелькнула в дверях. Он ушел, предоставив мне расплатиться за пиво и дефицитную рыбу.
…В голове шумело пиво. Мы с Ирочкой оказались в неожиданной тишине.
— Пойдем отсюда, — сказала Ирочка, когда я расплатился.
Мы медленно шли по Калининскому проспекту, по серым квадратным плитам мимо пряничной, как бы в насмешку оставленной на бугре, церкви, где почему-то разместилась выставка аквариумных рыб.
— Я знаю, что ты думаешь, — дернула меня за рукав Ирочка, — и хочу внести ясность: никаких отношений у меня с ним нет. Он мне нужен исключительно для дела. Я хочу заказать ему один материал.
— Хоть два, — ответил я.
Мы зашли на выставку, зачем-то сделали записи в книге отзывов. «Петя, я не вру!» — готическим почерком вывела Ирочка. «А хоть и ври, мне-то что?» — криво нацарапал я.
Происходящее казалось сном. Вспоминая свою убогую полемику с Сережей Герасимовым, я сжимал кулаки. Это не Сереже, а сытому, порочному, равнодушному, наглому миру я не сумел возразить, достойно ответить. Ну что мне стоило не ходить вокруг стола, как коту ученому, а хотя бы выплеснуть ему в морду опивки! Мрачные эти мысли находились в противоречии с ясным весенним днем.
Ирочка, Сережа… Да как я оказался с ними за одним столом? Бежать, немедленно бежать! Но вместо этого уныло плелся за Ирочкой.
— Петя, где чувство юмора? — спросила Ирочка. — Ты мрачен, как хромис-красавец. Помнишь, тот синий в угловом аквариуме.
Я лишь пожал плечами. Читать мораль Ирочке было по меньшей мере глупо.
Тем временем погода изменилась. Тучи, словно псы, вцепились в солнце, закрыли его мохнатыми телами. Полил дождь. Он мгновенно перекрасил серые плиты тротуара в черные. Мы укрылись в летнем кафе за столиком под полотняным красным зонтом. Барабанили капли, мимо проносились люди, но, к счастью, возле нас не было лишних стульев. Сама природа, казалось, противилась моему расставанию с Ирочкой.
— Петя, — сказала Ирочка, — будь джентльменом, принеси бывшей возлюбленной чашечку кофе.
— Ага, — усмехнулся я, — прямо из-под дождя. Этот козел, твой нынешний возлюбленный, тебе ничего не принесет, это уж точно!
— Так, — достала из сумки сигареты Ирочка, — проснулось наконец чувство юмора, — посмотрела на меня, словно впервые увидела. — Значит, ты действительно ему завидуешь. Я тебя понимаю, дружочек, он ведь умнее, сильнее тебя. Ты пытался говорить ему гадости, это выглядело жалко. Он талантлив, вот в чем дело, вот что тебе не дает покоя. У него пока все получается, а ты… — Ирочка вздохнула. — Ты ничтожество, Петенька, жалкое ничтожество, способное говорить лишь гадости в пивной! — Она вдруг вскочила и попыталась залепить мне оплеуху. Я схватил Ирочку за руку, она толкнула меня, мы упали на пол. Падая, я зацепил ногой стол, с него посыпались чашки, блюдца.
— Все в порядке! Все в порядке! Все в полном порядке! — бормотал я как заведенный, помогая Ирочке подняться, собирая осколки. Гремел гром, хлестал дождь, поэтому наше падение не привлекло всеобщего негодующего внимания.
— Поскользнулся, — объяснил я подскочившей тетке. Сунул рубль.
— Поскользнулся… Знаю я, как ты поскользнулся, рожа! — ответила она.
— Все в порядке, мамаша! — я оглянулся. Ирочки не было. Она как сквозь землю провалилась. Это было единственным радостным для меня событием в тот день.
То было время незавершенных споров, зыбкого качания в мыслях, когда, отвергая, я ничего не мог предложить взамен. Дома я подолгу просиживал в прихожей, слушая тиканье часов. В надменном «тик-так», в червячном ползании стрелок чудилась некая враждебность, будто часы старались вытолкнуть меня за круг обыденной, текущей жизни, поставить на грань, откуда лишь шаг до истерического безумства, а то и до безумия.
