Письмо рассыпалось в Алькиных руках и развеялось в воздухе мелкой пылью. Она медленно опустила руки. Её тело начала сотрясать нервная дрожь. Сначала слабо, а потом всё сильнее и сильнее. Вот из горла её вырвался громкий протяжный стон, и она зашлась отчаянным, безудержным плачем. Ноги у Альки подкосились, и она рухнула на холодный каменный пол, сотрясаемая тяжёлыми, судорожными рыданиями. Сколько она пролежала так — кто знает? Время для Альки остановилось. Но как бы то ни было — всему на свете приходит конец. Рыдания постепенно утихли, слёзы высохли. Алька села на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Тело её закоченело, но Алька не чувствовала холода. Сжавшись в комок и временами всё ещё вздрагивая, Алька вновь и вновь повторяла про себя строчки, навечно врезавшиеся в её память. Северус невиновен. Он выполнял приказ, вернее, просьбу Дамблдора. Акт милосердия… «Спасти юную душу от греха убийства…» Чью душу? Этого мерзкого гадёныша? Да плевать на его душу! Есть ли у него вообще эта душа? А вот душа Северуса… Господи! Он жил с этим весь год. Знал, что ему предстоит и ждал этого момента. Альке становилось плохо, когда она представляла всё, что чувствовал он. Она отчётливо вспомнила тот день, когда Дамблдор вручил ей это письмо. Какое тогда у Северуса было лицо! Он узнал, что ему предстоит стать убийцей Дамблдора и решил, что Алька не должна узнать о его истинных мотивах. И он страдал, отчаянно страдал от этого. Господин Директор… Спасибо вам за то, что вы решили всё иначе! Спасибо вам за это письмо. Если бы его не было, что сталось бы сейчас с ней, с Алькой? Сошла бы она с ума или покончила с собой? Северус, принимая решение ничего не говорить Альке, вовсе не подумал о ней, о том, что будет с нею, когда она… Алька снова сжалась в комок, закрыла лицо руками и тихонько заскулила. Но вскоре выпрямилась и взяла себя в руки. Дамблдор верит в неё. Верит, что она сумеет стать для Северуса опорой, подставит ему плечо в тот момент, когда от него отвернутся все. И она, Алька, не сможет никому ничего доказать. Она уже представила, как будет злорадствовать Гарри: «Я же говорил, что он предатель! Что ему нельзя верить!» И она не сможет ничего противопоставить ему! Алька сжала кулаки. «Привыкай. Теперь так будет всегда. Ты не должна реагировать на это. Ты должна держать себя в руках. Ему ведь ещё тяжелее. Ты представляешь, сколько сил потребуется ему, чтобы сдерживаться? Ты должна быть достойна своего Принца». Слёзы высохли. Алькины глаза злобно сверкнули. Ну что ж… Раз так… Она всё выдержит ради него. Пусть её тоже считают тварью и предательницей. Плевать. Может быть, если она возьмёт на себя часть предназначенной ему ненависти, ему станет легче? Алька не читала Булгакова, но и без него была убеждена, что «тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит». Если для доказательства её любви Альке потребуется стать предательницей в глазах всего света — она сделает это. Ради него ещё и не такое можно стерпеть. Перед Алькиным мысленным взором всплыло послесловие: «Мне иногда кажется, что Распределяющая Шляпа может ошибаться. Но уж точно — не в вашем случае». Как будто Директор улыбнулся Альке, хитро поглядывая на неё из-за своих очков-половинок. «Мне тоже так кажется, господин Директор», — улыбнулась Алька, поднимаясь с пола и направляясь к себе в спальню.
Она не выходила оттуда вплоть до самых похорон. Альке не хотелось видеть никого, особенно своих гриффиндорских друзей. Она не знала подробностей убийства, не знала всего того, что рассказывал Гарри и того, о чём он говорил с Роном и Гермионой. Она знала главное — Снейп не предатель. Но она не имела права говорить это вслух. Алька боялась встречаться с друзьями, чтобы эта правда ненароком не выплеснулась из неё в ответ на их обвинения.
«- Обещаешь ли ты ни словом, ни намёком никому не выдавать того, что станет известно тебе одной из этого письма?
— Обещаю».
