— Когда ваша защита? — Лев Борисович оторвался от чтения, снял очки и «раздетыми» глазами посмотрел на Райского.
— В ближайшие недели. Я буду в высшей степени доволен, если вы будете на ней присутствовать.
— Наверное, я не смогу. Мне нужно на этих днях уехать, но мы из нашей лаборатории пришлем отзыв.
— Я буду вам чрезвычайно благодарен, но… не знаю, нужно ли это? Официальные отзывы у меня есть, и, собственно говоря, их уже достаточно. Я просто хотел слышать ваше личное мнение, так сказать, в индивидуальном порядке, чисто по-дружески. Что бы там ни было и какая бы черная или серая кошка ни пробежала между нами когда-то, все же мы остались друзьями…
— Да, да, конечно, друзьями, — пробормотал Лев Борисович и снова углубился в диссертацию, и чем больше он читал, тем больше крепло в нем противоречивое чувство. С одной стороны, ему нравилось, что Райский ясно и отчетливо показал реальность и эффективность нового прогрессивного принципа, преимущества и перспективы непрерывного сталеплавления, его работа — неплохой ответ всем противникам и тем, кто сомневается в целесообразности нового метода. Вместе с тем все больше росла в нем жгучая досада. Конечно же это была его, Льва Борисовича, выношенная, можно сказать, выстраданная тема, тема всей его жизни.
Полина Яковлевна зашла к Лебору в кабинет и сразу заметила напряженное лицо мужа, глубокие складки, прорезавшие его лоб. Райский сидел рядом. Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Он был сейчас неприятен ей со своей благодушной улыбкой, и она облегченно вздохнула, когда Райский стал прощаться. Он договорился со Львом Борисовичем, что через два дня придет и заберет диссертацию. Она проводила его по коридору до двери и на его вопрос шепотом, когда они встретятся, сказала, что сама позвонит ему.
— Так я жду, дорогая, твоего звонка. Когда он уезжает?
— Он что, мешает тебе? — это вырвалось у нее почти в полный голос.
— Боже упаси, наоборот. Золотой человек. Так будь здорова, милая. — Он поцеловал ей руку.
Закрыв дверь за Райским, она еще с минуту постояла, как бы опасаясь, что он может вернуться. Согнав с лица озабоченность, стараясь казаться веселой, она снова вошла к Лебору. Его угрюмый вид поразил ее.
— Что случилось? — обеспокоенно спросила она.
— Ничего.
— Но все же? Я ведь вижу, что тебя что-то мучает. Почему ты мне не хочешь сказать?
— Ничего, Поля, не случилось. Моя печь, то есть я имею в виду печь нашей лаборатории, уже готова, и после нее будет работать много новых печей, таких же, как наша, и еще лучше. Но я лично тут оказался в дураках. Больше ничего. Книгу об этом написал за меня Райский.
— Что значит — за тебя написал?
— То и значит. Как хочешь, так и понимай. Я все еще, наверное, не научился жить на свете. Но вообще… Книга, — это, конечно, важно, но еще важнее сама печь, а она у меня горит.
— Но книгу ты уже закончил? — продолжала она допытываться.
— Почти. Почему это тебя так интересует? Что за лихо, если мир услышит первое слово о печи не от меня?
— Не притворяйся безразличным. Что значит не от тебя? Ты же ради этого принес в жертву всю свою жизнь, и не только свою…
В эту минуту она совсем забыла о том, что Райский для нее уже тоже не чужой, и почувствовала острую жалость к Лебору, к самой себе. Глаза наполнились слезами.
— Этого еще не хватало! Я гляжу, ты совсем в плаксу превратилась. Ну, перестань же, — он притянул ее к себе и обнял, а она все никак не могла удержать слезы, которые, казалось, без особого повода текли по пламеневшим щекам.
На перекрестке через три дома от поликлиники стоял Райский в своем бежевом костюме и, точно влюбленный юноша, бросал нетерпеливые взгляды в сторону двери, из которой должна была появиться Полина Яковлевна. Дверь поликлиники то и дело открывалась и закрывалась, и каждый раз он обращал туда взгляд в надежде поскорее увидеть ее.
