То, что Ханин неожиданно приехал в Москву как раз тогда, когда Райский собирался защищать диссертацию, могло быть для диссертанта хорошо, а могло быть и плохо. Райский был настроен оптимистически и верил, что все только к лучшему. Ханин не будет мешать, он не может, не посмеет этого сделать. Отношений между ними весьма напряженные, но, несмотря на это, а может быть именно благодаря этим напряженным отношениям, Ханин вынужден будет быть объективным. Чужие мысли, чужие теоретические положения он, Райский, использовал и привнес в диссертацию лишь постольку, поскольку это было необходимо для того, чтобы обосновать свои собственные новые выводы и результаты. Эксперимент, который он провел на кафедре в институте, где сейчас работает, в некоторой степени действительно повторяет опыты, сделанные в сибирском городке, однако реализовано это все совершенно самостоятельно. Ханину, разумеется, будет обидно, что не он первый опубликовал работу по теме, над которой работает многие годы, он теряет приоритет, но здесь уже речь идет о личном везении, о самолюбии, о гоноре, о человеческих слабостях вообще, и все это не имеет прямого отношения к существу проблемы. Он, Райский, может быть доволен. Он никуда не уезжал, семью не бросал, не лез из кожи вон, да и не трудился в поте лица, а успел больше, чем другие. Теперь он на коне, он перегнал. Нужно уметь обгонять другого, иначе тот обгонит тебя, и ты будешь вечно на задворках. Сейчас Райский даже жалел Ханина, которому все достается неимоверно трудно. Ханин трудолюбив, не без способностей, но он медлит, ищет все новые обоснования для своих поисков, забрался в Сибирь, и, очевидно, той сибирской печью его эксперимент не закончится, он будет искать новые доказательства эффективности своего метода, будет заниматься усовершенствованиями, все еще не считая себя вправе опубликовать работу на основе полученных данных. Он будет продолжать экспериментировать, строить новые печи. В мертвом металле он разбирается хорошо, зато значительно слабее в сложностях самой жизни.
Реферат Райского собирались послать на отзыв в сибирскую лабораторию с просьбой, чтобы руководитель лаборатории Ханин присутствовал на защите, и вот он, к счастью, уже на месте, сам прибыл.
— Вы прямо как с неба упали, дорогой сибиряк, — Райский, казалось, не мог скрыть радости и удовольствия оттого, что видит Льва Борисовича в Москве. — Вас прислал добрый ангел, но о моих делах — позже. Что слышно у вас? Ваша печурка уже полыхает?
— Еще только тлеет.
— Почему так? — удивился Райский. — Когда я зимою был у вас, уже почти все было на мази.
— Еще далеко не на мази. Вы же знаете, пока все отрегулируешь, пока увидишь то, что хочешь увидеть… — Лев Борисович вовсе не склонен был пускаться сейчас в долгую беседу на эту тему, ему хотелось поскорее узнать, с чем Райский к нему пожаловал.
Так же как и тогда, в коттедже Льва Борисовича, Райский опять положил на стол свой объемистый портфель, из которого на сей раз извлек толстую рукопись в коленкоровом переплете. Страницы оттопыривались из-за вложенных в нее, листов с таблицами и чертежами.
— Прошу вас, Лев Борисович, когда у вас будет время, прочитайте это. Вы сами понимаете, как именно ваше слово дорого для меня, ваше мнение, ваши замечания важны для меня в высшей степени, хотя отзывов я имею уже достаточно, и все они весьма и весьма положительные.
— Не рискуете ли вы тем, что даете вору ключ в руки? — иронически спросил Лев Борисович.
Райский расхохотался так, что его смех должны были слышать в соседней квартире.
— Такому вору я доверю не только ключ от своих сокровищ, но и себя самого со всеми потрохами. Хоть режьте меня на части, мне все будет любо.
— Смотрите, как бы потом не пожалели, — Лев Борисович сдержанно улыбнулся.
— Я ссылаюсь на вас, на ваши работы, я основываюсь на них, это вам должно быть приятно.
— Разумеется, очень приятно, — Лев Борисович насмешливо покачал головой. Он подумал сейчас о Райском: этот человек может пристать с ножом к горлу, а ты и пикнуть не сможешь. Он действительно способный малый, этого у него не отнимешь, но он еще и большой ловкач, проныра, всюду и везде поспевает, всюду пролезает первым.
Лев Борисович начал листать фолиант Райского с желанием тут же обнаружить какую-либо ошибку, ляпсус. И уже во вступлении к диссертации, на второй странице, действительно нашел неточную формулировку. Оппоненты, конечно, сразу же заметят это, не оставят без внимания. И, как обычно, когда Лев Борисович видел слабое место, его тут же потянуло исправить, он уже не помнил того, о чем только что, минуту назад, думал, и, карандашом подчеркнув неудачную формулировку, посоветовал Райскому изложить ее более четко и стройно. В увлечении он и дальше стал делать свои замечания, вслух размышляя о том, как бы лучше изложить то, что у Райского изложено слабо.
Так он полистал десять — двенадцать страниц. В общем, первое впечатление было такое, что это вполне солидная диссертация со всем полновесным аппаратом, который должна содержать работа подобного рода.
