— Ты их тоже хочешь поздравить? — просияла Двойра.
У нее сильнее забилось сердце, в душе вновь забрезжила погасшая было надежда. Может быть, эти праздничные открытки явятся толчком, пусть даже слабым, но все же толчком к возобновлению встреч. Лиза — прекрасная девушка, она понравилась ей, Двойре, с первой же минуты, как увидела ее.
— Им ответит отец, — прервал ее размышления Ньома.
— А кому же ты хочешь писать? — спросила она.
— Не знаешь кому? Наташе! — догадался Абрам Лазаревич. — Ты же видишь, он к ней неравнодушен.
— Ну, а если и Наташе? — Ньоме не понравился легкий, шутливый тон отца.
— Так ты тогда и вовсе, сын мой, спятил с ума, — Абрам Лазаревич от смеха даже закашлялся. — Теперь же не Первое мая, не Октябрьские, а рошгашоно. При чем же тут Наташа? Ты ее поздравишь с Новым годом — в сентябре?
— Ах да, — спохватился Ньома. — Но все равно нужно…
Что именно «нужно», он так и не досказал, но и мать и отец в ту минуту подумали об одном и том же. Каких только загадок не загадывает порой сама жизнь! Сколько раз при Ньоме упоминали о Лизе, а он хоть бы что, все пропускал мимо ушей. Теперь же, стоило два слова сказать о Наташе, разом встрепенулся, ожил, повеселел. Допустим, Наташа ему не пара. И вряд ли он сам интересует ее сейчас, когда уже не может катать ее в своем «Москвиче». А впрочем, кто ее знает?.. Как бы то ни было, но хорошо уже и то, что он как будто вновь проявляет интерес к «сердечным делам». А мало ли хороших девушек? Или Ньома — плох? Всем родителям такого бы сына, только… к тому еще хотя бы чуточку счастья.
Сложное, противоречивое чувство испытывал Володя к матери. И теперь, когда он ехал домой, на душе у него было нелегко. Два года подряд в летние каникулы он работал в студенческом отряде, строил в сибирских селах дома для колхозников. А в каникулы, после зимней сессии, уходил в длительный лыжный поход. Нельзя сказать, что его вовсе не тянуло к матери и что он не хотел недели на две хотя бы сменить тесное студенческое общежитие на уютную домашнюю обстановку. Но в душе его затаилась невысказанная обида. Он не мог простить матери, что она не поехала с Лебором в сибирский Академгородок, оставила его, больного человека, одного, и не только ничем не помогла ему, а, напротив, принесла немало огорчений. Если Лебор каким-то образом узнал о ее связи, ему, надо полагать, здоровья от этого не прибавилось, для больного сердца это было чувствительным ударом. Еще тогда, приехав из армии домой на побывку, он, Володя, почувствовал что-то неладное, ощутил, что в доме хозяйничает посторонний человек. Мать как будто подменили. Была неразговорчива, замкнута. Володя тоже держался сухо, отчужденно. В те дни он так ни разу не увидел того субъекта, с которым связалась мать. Но, живя вдали от дома, он не забывал о его существовании, и мысль о том, что он может встретиться с ним, невольно препятствовала его желанию увидеться с матерью. Поэтому он всякий раз довольно охотно откладывал поездку домой на «потом», на «позже». Однако в последнее время мать все больше упрекала его в письмах — она одна, одинока, а сын забыл, бросил ее, не едет.
«Ко всем дети приезжают, — писала она, — только мой сын не едет ко мне. Мой единственный сын, которого я вскормила, опора моя и поддержка, забыл меня совсем…»
Прежде она так не писала. Очевидно, рассталась с «тем» и сейчас действительно одна. Он хотел вызвать в себе жалость к ней — и не мог.
В самом последнем письме она сообщала, что тетя Рива, сестра Льва Борисовича, недавно умершая, оставила Володе завещание — чтоб он взял вещи, принадлежавшие ее сыну, погибшему на фронте. Эти вещи она берегла всю жизнь как реликвии. Тете Риве часто, особенно в последнее время, приходила в голову мысль: куда денется маленькое, но бесценное наследие ее сына, когда ее уже не будет? Вместе с вещами сына навсегда исчезнет и память о нем. Если бы она могла взять их с собой в могилу… Когда Володя прочел о тете Риве, у него сжалось сердце от боли за ее мученически прожитую жизнь, и жалость охватила его душу.
И вот, совсем неожиданно для Володи, мать обратилась с письмом к директору завода. Девяткин удовлетворил ее просьбу. Но сам Володя еще не принял какого-либо определенного решения. Пока что взял только отпуск — поедет, посмотрит, как в действительности сложились дома дела.
В один из первых погожих дней сентября Володя приехал в Москву. Стоя у двери своей квартиры, он не испытывал того радостного чувства, какое испытывает человек у родного порога, возвратившись издалека домой. Он позвонил. Мать открыла дверь, и еще прежде, чем Володя успел заглянуть ей в лицо, она припала к его груди, а когда подняла на него глаза, они были полны слез. Мать сильно постарела за это время. Поседела. Маленький жалкий валик волос на затылке старил ее еще больше, под глазами было много морщинок.
— Володя, Володенька, приехал, сынок, — шептала она.
