Несмотря на то что у Ньомы Вайнштейна со зрением было плохо и нервы тоже были порядком расшатаны, он очень много читал. Врачи строго запретили ему длительное чтение, и мать каждый раз напоминала о том, что лучше в свободное время пройтись по свежему воздуху, нежели сидеть, уткнувшись в книгу. Ньома поступал по-своему. Этот уже не совсем молодой, слабый здоровьем человек, сидел за столом, заваленным энциклопедиями, словарями, справочниками. Он изучал историю, языки. Нет такой книги, которую нельзя было бы достать в читальном зале Ленинской библиотеки в Москве. Ньома сидел в библиотеке, склонившись над редкими книгами, возле него был словарь, и, читая, он радовался, что все больше слов ему становятся доступны и понятны.
Дома он нередко теперь экзаменовал отца, ставил ему один вопрос за другим.
— Скажи, отец, ты слыхал о таком поэте — Иегуда Галеви?[12]
Поглощенный игрой в шахматы (играл он, как всегда, сам с собой), Абрам Лазаревич удивленно вскидывал глаза на сына, рассеянно переспрашивал: «А? Что?» — и с недовольной миной пожимая плечами.
— Послушай, что я тебе скажу, сынок, — отец отодвинул от себя шахматную доску с расставленными фигурами — первый признак, что он собирается сказать нечто важное и значительное и его нужно внимательно выслушать. — Послушай, что я скажу, — повторил он. — Ты занимаешься не тем, чем нужно. Садись, сыграем в шахматы. Я тебе поставлю мат, да так быстро, что оглянуться не успеешь.
Пока отец с сыном играли в шахматы, Двойра сидела тут же в комнате, за обеденным столом, и, гладя рукой края цветастой скатерти, думала, горестно вздыхая: «Что же все-таки будет с Ньомой? Был, на зависть, удачным сыном, крепким, ладным, а теперь бледный, худой. Нет чтобы поберечь глаза, каждую свободную минуту он использует на свои толстенные книги. Читает в метро, пока едет на работу, читает перед тем, как начать занятия с детьми из кружка «умелые руки».
Как-то Двойра встретила Наташу — ту самую Наташу, которую Ньома возил когда-то в своем «Москвиче». Раньше девушка всегда была весела, заразительно смеялась, ее губы то и дело расплывались в улыбке, обнажая блестящие белые зубы. Наташа усаживалась в машину с таким сияющим лицом, словно там, куда она собиралась ехать, ее ждет небывалое счастье. Она просила, чтобы Ньома прибавил скорость, прокатил ее с ветерком. И вот совсем недавно Двойра увидела совсем другую Наташу — задумчивую, рассеянную, осунувшуюся. Встретила ее Двойра неподалеку от своего дома, возле гастронома. Они сдержанно поздоровались и разошлись, говорить им было не о чем. Затем в магазине, в очереди в молочный отдел, они очутились рядом. Двойра сказала:
— Давно я не видела вас, Наташа. Вы, кажется, куда-то уезжали?
— Да, меня не было здесь. Я недавно вернулась. — И, помолчав, добавила грустно: — Без мужа. Мы развелись.
«Быстрехонько разводятся в нынешние времена, — подумала Двойра. — На свадьбе веселились так, что через три улицы слыхать было, как поют и пляшут, гуляли три дня подряд — и вот, пожалуйста, развелись…»
Собственно говоря, эта молодая женщина интересовала Двойру лишь постольку, поскольку из-за нее когда-то вышла размолвка между Ньомой и Лизой. Правда, до свадьбы дело не дошло, но тогда казалось, что это только из-за нее, из-за Наташи, — иначе чего же она так радовалась, когда видела Ньому, когда садилась рядом с ним в машину?
Закупив молочные продукты, обе женщины — старая и молодая — вышли из магазина и направились по тротуару к своим домам.
— Как поживает Ньома? — спросила Наташа.
— Спасибо. Хорошо.
— Он уже поправился… после той аварии?
— Да.
— Женился?
— Нет еще…
Двойра отвечала коротко, односложно, ей не хотелось распространяться о Ньоме. Но она заметила живой огонек, промелькнувший в голубых глазах молодой женщины. Ей, очевидно, было приятно, что Ньома еще не женат.
— Передайте ему от меня привет, — прощаясь с Двойрой возле ее дома, сказала Наташа, — обязательно, — добавила она, — и горячий!
— Передам, — пообещала Двойра.
Заметив, что отец и сын закончили партию и вновь готовы возобновить прежнюю дискуссию, Двойра решила отвлечь их от нее и сказала как бы между прочим:
— На днях, Ньома, я встретила Наташу. Она просила передать тебе привет.
Двойре казалось, что сын пропустит это сообщение мимо ушей: какое ему сейчас дело до Наташи, думала она, если он так поглощен всеми этими премудростями, вычитанными из книг. Но она ошиблась.
— Ты встретила Наташу? — оживился он. — Она же уехала!
— А вот вернулась.
— Передала, говоришь, мне привет?
Новость эта, очевидно, доставила ему немалую радость.
— Вот тебе наш книгочей и философ! — рассмеялся Абрам Лазаревич. — У него, оказывается, совсем другое на уме — Наташа! А я получил открытку от Лизиного отца с поздравлением к празднику. — Он порылся в ящике своего стола и, отыскав среди прочих открытку Михла, передал ее Ньоме: — На, прочти.
Ньома тщательно протер толстые стекла очков и совсем близко поднес к глазам открытку. Пока он читал вслух, родители втихомолку наблюдали за ним.
— У тебя есть чистая открытка? — спросил Ньома у отца.
— Есть.
