Рано утром с веником в руках — в поссовете, потом часа два разносила куда следует разные бумаги, все остальное время проводила дома в хлопотах по хозяйству: варила, шила, латала. Берл и Этл учились в школе. Когда они возвращались домой, Дина требовала показать отметки в тетрадях. Свое собственное образование она закончила в девятом классе еще в июне сорок первого. Но была у нее мечта: закончится война, вернется отец с фронта и увидит, как выросли его дети, все здоровые. Мотл работает, Берл, Этл и Эстер учатся. Обнимет он их и скажет при этом: «Спасибо тебе, Дина, ты такая же заботливая и преданная, какой была твоя мама…»
Как-то раз, в послеобеденное время, когда Дина спешила домой, получив по карточкам немного продуктов, ее остановил колхозный счетовод, сын Мирончихи, — мужчина лет тридцати, с маленькой птичьей физиономией, на которой чаще всего было выражение недовольства, словно ему, такому хорошему человеку, ни за что ни про что наплевали в душу. А нос и подбородок были до того остры, что, казалось, можно о них порезаться. Несмотря на внушительный рост и широкие плечи, он не был мобилизован из-за того, что на левой руке не хватало двух пальцев. Инвалид без ноги Иван Степанович да этот самый Дмитрий, или, как его попросту звали, Митя, а еще проще за глаза — «Митька-жердь», были единственными мужчинами во всем поселке. Оставались только мальчишки либо уж совсем старики.
Митьке приглянулась Дина еще тогда, когда ее мать была жива и они всей семьей поселились в доме Мирончихи. Понравилась ему эта молоденькая красивая девушка. Не раз как бы невзначай Митька норовил прижаться к Дине, коснуться груди, а то и обхватить в укромном уголке и поцеловать. Дина стала бояться и на минуту оставаться в доме одна. Когда Сора сказала Ивану Степановичу, что ни в коем случае не вернется обратно к Мирончихе, может быть, больше всего ее беспокоил этот самый Митька, увивавшийся вокруг ее дочери. Однако она стеснялась говорить об этом прямо. Но даже теперь, когда они уже не живут в его доме, от него не было покоя. Он только искал случая встретить Дину на улице и завести разговор. Однажды он напрямик сказал, что любит ее, разница в возрасте — это не беда. Испуганная и растерянная Дина пробормотала: «Извините, мне надо домой», — и убежала. Сердце ее сильно стучало.
В другой раз Митька остановил ее, полный решимости обязательно договориться насчет свидания. По обыкновению, он был навеселе.
— Стоять, ни с места! — произнес он и, вытянув левую руку, точно шлагбаум, загородил девушке дорогу. В другой руке он сжимал кожаный портфель, с которым никогда не расставался.
Дина сошла с тротуара на проезжую дорогу, собираясь продолжать свой путь.
— Когда я говорю «стоять!», значит, надо стоять! — разозлился Митька. — У меня для тебя, Диночка, неприятные новости.
— Какие неприятные новости? — Дина остановилась, почувствовав беспокойство.
— Не все сразу. Придешь вечером за столовую, там я тебе все скажу, — Митька щелкнул двумя пальцами по металлическому замку портфеля. — Вот здесь у меня все.
— Что — всё?.. Да говорите вы, наконец… — сказала Дина с дрожью в голосе.
— Хорошо. Могу сказать и сейчас… В район поступил список предателей, которые добровольно сдались в плен немцам. Там есть и фамилия твоего отца.
Сердце у Дины захолонуло, ноги будто подкосились. Отец, ее опора, защита, ее надежда, ее гордость, и вдруг — предатель… Разве это возможно?
— Покажите мне этот список, — едва слышно прошептала она.
— Не имею права. Секретный документ. Тебя вызовут куда следует и там все прочтут, все скажут. Но если тебе совсем невтерпеж и хочется еще сегодня увидеть все черным по белому, приходи вечерком, куда я тебе сказал. — Он хлопнул рукой по портфелю и зашагал дальше.
Показался Иван Степанович, а Митьке совсем не хотелось с ним встречаться. Он пошел своей дорогой вверх по улице, Дина — в противоположную сторону, к своему дому.
Дома Дина никому не рассказала об этом разговоре. Да и как повернется язык сказать то, что услышала от Митьки? Она собиралась сварить к ужину перловую кашу, но сейчас дала детям только по куску хлеба. Все валилось у нее из рук. Слезы душили ее: «Как это может быть, чтобы наш отец добровольно сдался фашистам? Фашистам, которые хотят нас всех уничтожить? И что же будет теперь с нами? Мы уже никогда не вернемся домой, останемся здесь, покрытые позором, дети предателя…» Она целовала младшую сестренку Эстер и вытирала слезы, которые капали на щечку девочки.
Вечером она пошла на окраину поселка, к столовой лесорубов. В окнах закрытого помещения белели только солонки на пустых столах. Вокруг никого не было, и Дина собралась было уже повернуть обратно, как перед ней вырос Митька, на сей раз без портфеля. На нем была белая рубашка с расшитым воротом, а начищенные сапоги сияли даже в темноте. Митька тут же притянул девушку к себе и стал целовать.
— Люблю тебя. Пойми, люблю…
Она с трудом освободилась из его объятий. В глазах ее были боль и страх.
— Скажите мне… — губы ее дрожали.
