Старая пословица, однако, гласит: «Человек предполагает, а бог располагает». Должно же случиться, чтобы на второй день работы симпозиума Иосиф простудился и слег. Ничего опасного не было — обычный грипп. Будь он дома, полежал бы несколько дней, бабушка (матери у него нет, он живет с бабушкой и отцом) попоила бы его чаем с малиновым вареньем, чтобы хорошенько пропотел ночью, и всю хворь как бы рукой сняло. Но здесь, в незнакомом городе, в гостинице, где он делил номер с двумя коллегами, все оборачивалось сложнее. Кому это хочется заразиться гриппом и тоже слечь в постель? Без лишних разговоров парня повезли на машине «скорой помощи» в больницу. Там он провалялся пять дней — ровно столько, сколько длился симпозиум.
И тут опять-таки будет уместна старая поговорка: «Нет худа без добра». Будущий кандидат наук Иосиф Малкинд познакомился в больнице с будущим врачом — терапевтом Женей Зисман, практиканткой свердловского медицинского института. Иосиф рассказал ей о симпозиуме, в котором не смог принять участия, и она искренне посочувствовала ему. Пять дней она следила за его температурой, пульсом, во взгляде ее он замечал жалость и доброту. Когда он выписывался из больницы, она от души пожелала ему, чтобы он успел хотя бы еще немного побывать на симпозиуме. И не ее вина, что пожелание не исполнилось, он не успел даже к заключительному заседанию.
Перед тем как покинуть Свердловск, Иосиф решил попрощаться с Женей еще раз. Первый раз он простился с нею, когда покидал палату, но она была к нему так внимательна и мила, что можно попрощаться и дважды. В больнице Жени не оказалось, он спросил ее адрес и отправился к ней домой.
Неожиданный гость сразу же понравился Жениной матери, Эсфири Марковне, — высокой дородной женщине с двойным подбородком и тяжелой поступью — под ее ногами скрипел даже мягкий ковер. Удивительным казалось, что у такой крупной женщины такая миниатюрная дочь. Мать знала о том впечатлении, какое производит на людей контраст между нею и дочерью, и сочла нужным объяснить Иосифу:
— Всю жизнь она не будет такой худышкой. Я в молодости тоже была тоненькая да махонькая. И муж мой был под стать мне, когда мы познакомились. А потом мы с ним оба, как говорится, и ввысь и вширь…
Эсфирь Марковна смеялась, и зубы, на редкость хорошие для такого возраста, блестели у нее во рту. «Дочка славная, а вот матушка…» — почему-то с неприязнью подумал Иосиф.
В кармане пиджака у него лежала плитка шоколада, но он стеснялся дать ее Жене в присутствии матери. Это был чересчур скромный подарок. Вообще, при Эсфири Марковне все выглядело мелким, и Иосиф сам себе казался мелким, незначительным существом, и ему уже досадно было, что он пришел сюда. Но что же плитка будет лежать в пиджаке, еще, пожалуй, растает, — подумал он, вынул свой маленький подарок из кармана и со смущенной улыбкой протянул его Жене.
— Это вы напрасно, — зарумянилась девушка.
Мать тут же взяла у нее из рук шоколад и, глянув на обертку, громко произнесла: «Аленка», затем, так же громко объявив стоимость, водворила подарок в нижнее отделение серванта.
— Она не ест сладкого, — сказала Эсфирь Марковна, — а больные только и знают, что дарят шоколад.
— Мама! — воскликнула Женя.
— Разве я говорю что-нибудь худое? Но один умный начальник с «Уралмаша» преподнес бутылку коньяка, так и стоит у нас непочатая. Что же, разве Женечке нужен коньяк?
— Мама! — снова крикнула Женя.
Но мамашу уже трудно было остановить. Эсфирь Марковна начала расспрашивать Иосифа, и его ответы не удовлетворяли ее, если не были подробны. Узнав все о нем, нашла для Иосифа место, где он сможет работать после окончания аспирантуры.
— Вы переедете в Свердловск, работать поступите на «Уралмаш», а лечиться будете у Женечки…
— Мама, он же здоровый человек!
— Нет такого человека, чтобы чем-нибудь не был болен, — возразила Эсфирь Марковна дочери, — абсолютно здоровых людей нет…
Она не давала Жене вымолвить слово и гостю тоже. Говорила она с апломбом и тоном, не допускающим возражений. С каждой минутой Иосифу становилось все более тягостно. И Женя у себя дома казалась ему уже не такой миловидной, привлекательной, как там, в больнице. В палате становилось светлее, когда появлялась эта девушка. Переходя от одного больного к другому, наконец подходила к нему, брала его руку в свою и тонкими пальцами щупала пульс Ему тогда казалось, что пульс его бьется как-то особенно. Ее лицо склонялось к его лицу, он глядел на завитки волос, что слегка выбивались из-под белой шапочки и курчавились возле маленьких розовых ушей с крохотными сережками. Она была мила и нежна, и сочувственная улыбка не сходила с ее губ. А здесь, дома, она была скучна, и взор ее казался потухшим. В туфлях на высоких каблуках она выглядела ниже, чем там, в палате, когда на ногах у нее были тапочки, которые носила во время дежурства. «Мамаша, вероятно, часто портит настроение дочке», — думал он, сидя напротив Эсфири Марковны и Жени, и ему стало жаль девушку.
Едва мать вышла на минутку из комнаты, Женя тут же оживилась.
— Так вы уезжаете уже? — спросила она.
