Такси, стоявшие на площади у небольшого, тихого городского вокзала, быстро поглотили немногочисленных пассажиров вместе с теми, кто явился их встречать. Володя отправился пешком, вещмешок не обременял его, став совсем легким после того, как в дороге было покончено с хлебом и колбасой. Длинная, прямая улица вела в центр города. Одноэтажные каменные дома, белые и уютные, виднелись из-за разросшихся палисадников и высоких каменных или деревянных оград. Горели уличные фонари, хотя солнце уже вовсю светило, — видно, их не погасили потому, что им положено было гореть до определенного часа. Большие квадратные часы на островерхой башне старинного здания, построенного в готическом стиле, пробили шесть раз. От этого древнего здания, с его арками и галереями, в котором до войны была ратуша, а теперь горсовет, и начинается центральный проспект города, открывающийся высоким беломраморным обелиском с начертанными на нем словами: «Вечная память героям, отстоявшим Отчизну».
За оградой, у подножия обелиска, пять братских могил, они покрыты венками искусственных цветов и свежими живыми букетиками ромашек, красного мака, пионов. На бронзовой плите одной из могил было высечено много имен похороненных в ней бойцов, остальные могилы были безымянными. «Здесь похоронен красноармеец…», «Здесь похоронены два бойца и младший лейтенант…» — читал Володя на могильных плитах.
Может быть, отец лежит в одной из этих могил? Может быть, именно в этой или в той могиле он нашел свой последний покой после того, как спустился со своими бойцами с Карпатских гор и, ворвавшись в город, пал, сраженный фашистской пулей? Володя захотел перешагнуть через массивную железную цепь, окружавшую обелиск и могилы, как будто с более близкого расстояния немая земля сможет ему открыть свою тайну. Нагнувшись, он взял в руку кольцо от цепи и держал его так долго, пока гладко отшлифованное железо не нагрелось в его ладони.
Усталый, будто он проделал не получасовой путь от вокзала до центра, а шагал целую ночь, Володя сел на ближайшую скамью в скверике, разбитом вблизи братской могилы, откинулся на спинку скамьи. Сквозь вершину высокого разросшегося каштана солнце мягко светило в лицо, нежило веки глаз. Володя задремал, и ему приснился странный сон. Он никогда не запоминает своих снов, да и вообще редко их видит, обычно спит как убитый. Теперь же, когда солнце начало греть все сильнее и он проснулся, ему все еще казалось, что он видит ту картину, которая только что стояла перед его глазами. Он на выпускном вечере в школе. Весело. Играет музыка, танцуют. Он тоже танцует. С Лизой. Вдруг классная руководительница вызывает его к доске и велит написать свое имя. «Володя», — написал он большими буквами. В ту же минуту классная руководительница исчезла, исчезло все кругом, осталась только грифельная доска, около которой появился военный в полном снаряжении. Острием штыка винтовки он на доске нарисовал могилу. Володя хорошо всмотрелся в этого военного и узнал отца.
«Не ищи меня, — прошептал ему отец. — Ведь вот я, около тебя… Разве ты меня не видишь?»
В смятении Володя смотрел на белый, залитый солнцем обелиск, как бы желая связать сон с явью. К братской могиле подошли две девочки в пионерских галстуках и положили букет гладиолусов — белых, красных, розовых, с широко распустившимися бархатными лепестками, и пучок декоративного ячменя, — нежно-зеленые, мягкие стебельки чуть дрожали, будто еще продолжали расти на своей цветочной клумбе в саду. Пожилой инвалид с толстой палкой в правой руке и костылем под левой мышкой вдруг решил присесть именно около Володи. Вслед за палкой и костылем, которые он бросил на скамейку, и сам плюхнулся на нее грузным телом.
— Закури, браток, — он вытащил из кармана полотняного пиджака измятую пачку «Верховины», щелкнул пальцем по нарисованной горе и, взяв сигарету, протянул всю пачку Володе.
Постеснявшись сказать, что он не курит, Володя взял сигарету и усердно начал дымить.
— Видал, браток?.. Хотят их ампутировать… — показал инвалид на свои ноги, обутые в огромные ботинки с войлочным верхом. — Их хотели отнять чуть ли не двадцать лет назад, когда меня ранило и привезли меня в Гусь-Хрустальный, в эвакогоспиталь. Небось слышал про такой город — Гусь-Хрустальный?
Видно было, что этому человеку хочется поговорить и он очень доволен, что нашелся слушатель — молодой парень, еще не знающий его горестную историю, которую всем своим знакомым и друзьям он уже давно успел рассказать.
— Ничего себе городок Гусь-Хрустальный, там большой стекольный завод, дорогая посуда, хрустальные вазы, разные рюмочки из тонкого стекла — все оттуда. Ну, а доктора, хирурги в тамошнем госпитале были такие же, как всюду. Три дня подряд ко мне приставали, добивались моей подписи, моего согласия в том, что не возражаю, не имею, значит, ничего против ампутации обеих ног.
