«Уж лучше ампутируйте мне голову, — отвечал я им. — Чем без ног остаться, уж лучше без головы, дайте мне на прощание перед смертью стакан водки, и дело с концом». Скажи сам, братишка, — он сел поудобнее, — мог ли я вернуться домой без ног? До войны, в Калинине, — я родом из Твери, потом наш город переименовали в Калинин, — так вот, такой лезгинки, какую я отмахивал, не видели на всем берегу Тверцы и Волги. Я не хвастаю, а говорю, браток, чистую правду. Ну, а летом тысяча девятьсот сорок первого года нас, мобилизованных, собрали в Калинине на набережной около памятника Афанасию Никитину… Собрали нас перед отправкой на фронт. Кругом полным-полно — бабы, детишки пришли провожать нас. Моя Маша, то есть Мария, жена моя, с дочуркой на руках тоже, конечно, была, она рвется ко мне через густую толпу и никак не может прорваться. Что же, думаешь, я сделал? Попросил всех граждан отступить на три шага назад и сделать круг, широкий круг, и мигнул своему дружку-гармонисту, Сереге Потапову: дай, мол, жару, Серега! Он всегда мне аккомпанировал во Дворце культуры. Серега и теперь явился в военкомат со своей гармонью, рванул ее на всю тверскую, тряхнул «яблочко», и я пошел по кругу, сначала, сам знаешь как, — тихо, спокойно, будто не хватает силенки сделать побольше шаг. Потом пошел побыстрее, и вот я уже несусь как ошалелый да все расширяю круг, делаю все больший плацдарм. Хлопаю ладонями по голенищам, по каблукам и притопываю так, что, кажется, железный Афанасий сейчас рухнет в Волгу. Чуток отдохнул после «яблочка» и опять мигнул Сереге и давай плясать «цыганочку». Тут танцевал я на пару с Машей. Силой втащил со в круг, дочурку покамест у нее забрали с рук. Много раз мы и раньше танцевали вместе, — можно сказать, с этой «цыганочки» и любовь у нас с нею пошла, плясали мы до свадьбы и на самой свадьбе, но так, как в этот раз, еще никогда не танцевали. Я не хвалюсь, браток, говорю чистую правду. До сих пор у меня все перед глазами: течет наша Волга, и стоит памятник, и стоят бабы с детьми, и я с Машей в широком кругу — вот мы расходимся, и вот мы идем друг другу навстречу, я поднимаю ее, держу немного на руках, кружу ее вокруг себя. Гром аплодисментов… Ну, скажи сам, мог ли я приехать домой без ног? Спасу нет, как они крутят, болят, гноятся. Но все-таки — у меня ноги. Ноги из мяса и костей, не культяпки, не деревяшки… Ты был вчера на концерте ансамбля Александрова? Не был? — удивился он.
— Я не здешний, — объяснил Володя.
— Ага, понятно, с Верховины?
— Нет.
— Из Хуста, из Виноградова? — пытался угадать инвалид, осматривая Володю и его вещмешок, который был настолько тощим, что парень даже не посчитал нужным снять его с плеча.
— Я из Москвы.
— Из Москвы? Так мы же земляки. Из Москвы в Калинин идут электрички. Давай тогда знакомиться как следует. Меня зовут Николай Сергеевич, а попросту — Коля. Зови меня — дядя Коля.
— Меня зовут Володей.
— Вот и познакомились. Теперь давай зайдем, земляк, пропустим по кружке пива, что-то сухо в горле, — предложил дядя Коля так доверительно, что Володе неловко было отказаться, так же как раньше от сигареты.
Они поднялись со скамьи и пересекли дорогу. Инвалид с палкой и костылем сделал несколько огромных шагов, вернее прыжков, и оказался на тротуаре. Володя едва поспевал за ним. Они прошли мимо магазинов с большими витринами и свернули к большому темному, приземистому строению, которое находилось по соседству с роскошным павильоном цветов. Цветы еще были под замком, зато пиво уже вовсю пенилось, струясь из огромной бочки в полулитровые толстые стеклянные кружки.
— Наше почтение, Кларочка! — по-приятельски поздоровался дядя Коля.
— Здравствуйте, дядя Коля! — так же приветливо-радушно ответила Клара и, тут же подставив чистую кружку под краник бочки, с любопытством посмотрела на спутника дяди Коли.
— Сынок или племянник? — спросила она.
— Землячок. Налей ему тоже.
Володя отнес две кружки пива в дальний угол зала, где оказался пустой столик. Дядя Коля всыпал щепотку соли в пиво, Володя последовал его примеру, и оба выпили за знакомство.
— Недалеко отсюда, в горах, меня и ранило, — возобновил дядя Коля свой рассказ, начатый им в сквере. — Я, браток, можно сказать, провоевал с первого дня войны и где только не был. Был на Селигере, под Ржевом, форсировал Днепр. Здесь, в Карпатах, вроде больших боев не было, а только пули все равно свистели и, как говорится, строчил пулемет. Форсировать горную речку с гулькин нос — это, кажется, раз плюнуть, а и не заметишь, как закрутит-завертит тебя эта чертова речка, унесет течением. Орудовали в горах и бандеровцы. Вот гады, хуже всякой швали. Они расстреливали наших раненых. Мне повезло — вынес меня наш санитар. Он, бедняга, был вдвое меньше меня ростом. Из-за малого роста он не мог быть санитаром, но ему нравилась медицина. Лучшими минутами для него были те, когда наша рота утром выстраивалась и бойцы держали в руках перед ним свои вывернутые наизнанку рубахи.
