«Она меня действительно любит», — радостно думал он, глядя в ее сияющие полуоткрытые глаза, а она, вся затаившись, доступная, податливая, прижалась к нему.
Он выпустил ее из своих объятий, словно очнулся от сладкого, опьяняющего и вместе с тем дурного сна.
— Посмотрите, Моника… совсем светло, — сказал он, взглянув в окно. Там, в лесу, вершины деревьев уже золотила утренняя заря. — Спокойной ночи, Моника.
— Спокойной ночи, Лев Борисович, — прозвучал ее голос с заметным оттенком иронии и обиды.
Мезенцев пригласил гостей побывать в институтах и посмотреть выставки, которые там устроены. Разумеется, каждый из гостей прежде всего стремился ознакомиться с той отраслью, в которой он сам работает и которая близка ему, однако ни один человек не отказался пойти посмотреть ИЯФ — Институт ядерной физики. Не явился исключением даже финский ихтиолог, который ранее объявлял всем и каждому, что в Сибири его интересуют исключительно рыбы сибирских водоемов.
В небольшом зале ИЯФа, где на стене висел портрет Курчатова, приглашенные гости уселись за круглым, с черной зеркальной поверхностью столом. Обычно в этом зале каждое утро происходят короткие совещания шефа с руководителями и научными сотрудниками лабораторий.
Главное место за круглым столом было там, где сидел шеф института, один из самых молодых академиков в стране. У сорокачетырехлетнего ученого — черные грустные глаза; часто на его лице такое же выражение озабоченности, какое было когда-то у его отца, исконного бедняка, когда он не знал, у кого бы одолжить трешку на субботу.
Академик рассказал собравшимся о работе и о проблемах, которые стоят перед институтом. Зеркальная поверхность стола, словно чистая вода в спокойной реке, в точности отражала каждое движение его загорелых крепких рук. В зале было весьма шумно — гости имели своих переводчиков, но этот шум, шепот не мешали академику говорить. Трудные слова, идиоматические выражения, пословицы он сам старался переводить.
— Люди умирают, — говорил он, — но их школы, направления, созданные ими, остаются существовать и переживают их. Новая балерина может появиться в любом новом спектакле, но новая балетная школа не рождается на каждой премьере. В Дании — этой маленькой стране — была замечательная физическая школа во главе с Нильсом Бором; в Италии — Ферми, в довоенной Германии также образовалась школа физиков, но Гитлер ее изгнал. У нас, в Советском Союзе, — Курчатов, в Институте физических проблем, в ряде других научно-исследовательских институтов работают первоклассные ученые-физики. Двадцатый век — век физики, той самой физики, которая, как считали, уже почти вся исчерпала себя и завершилась старым, традиционным учебником для высшей школы. Физика, атомная физика, имеет феноменальные успехи. Тот, кто слабо представляет себе всю величину хотя бы одного миллиона, — пусть попробует считать до миллиона. Двадцать, тридцать лет спустя, я в этом уверен, люди будут смотреть на строительство гидростанций, как на детскую игрушку. Гораздо проще, и дешевле, и выгоднее будет строить атомные станции, и не только крупные. Они будут доступны даже для небольших поселков. Бензин при своем сгорании выделяет нам одну миллионную долю энергии, имеющуюся в нем. Атомное ядро отдает одну тысячную своей энергии, а мы должны получить и получим всю тысячу.
Академик пригласил гостей спуститься вниз и посмотреть на установки в подземных залах.
Эта экскурсия отняла немало времени, и после посещения ИЯФа Гарри Ханин сразу отправился в Биомед — так сокращенно в городке называют экспериментальный биолого-медицинский научно-исследовательский институт. Сопровождал его Трофим Андреевич Скалов. Они шли мимо зданий, которые выглядывали из-за деревьев, как из зеленой рамы. Когда оба профессора вошли во двор клиники, женщина, стоявшая на крыльце парадного входа, мигом сбежала со ступенек, давая им дорогу. Трофим Андреевич поздоровался с нею, Гарри Ханин также приветливо кивнул ей головой.
— Матери дежурят круглые сутки, — шепнул Скалов Гарри.
— У меня точно так же, — сказал Ханин.
Они надели белые халаты, и Трофим Андреевич повел гостя по клинике. Когда они вошли в операционную, Скалов обрадовался, увидев на полках склянки с кровью. Доноры — в большинстве ими являются студенты — разъехались на каникулы, и в последние недели ощущался недостаток крови. И вот сегодня, очевидно, работники клиники нашли выход: они дали собственную кровь.
Трофим Андреевич с гостем зашли в детскую палату. Два мальчика, гонявшие мячик по комнате, едва успели нырнуть в свои кровати.
— Ну, как наши дела, Салават? — спросил Трофим Андреевич у мальчика, который уже смирнехонько лежал, накрывшись одеялом до пламенеющих ушей и до черных узких глаз.
— Хо-ро-шо, — ответил Салават, едва переведя дыхание.
Скалов показал Ханину кардиограмму мальчика, анализы, листок с измерениями температуры.
— Кто вы такой, дядя? — спросил Салават у Ханина. Парнишка уже успел немного прийти в себя, ему легче дышалось, и он мог себе позволить задавать вопросы.
— Я доктор, — ответил Ханин.
— А вы умеете делать операции?
