— Немного умею.
— Но вы не наш доктор?
— Нет, не ваш. Но доктора ведь всюду делают одно и то же — они лечат. Ты разве боишься меня?
Салават немного подумал, оглядывая чужого доктора острым взглядом своих узких глаз.
— Нет, я никого не боюсь, — ответил мальчик.
— Молодец, вот это значит герой, недаром тебя назвали Салават, — похвалил его Скалов.
Ханин приложил трубку к груди мальчика и стал его выслушивать.
— Ты недавно бегал? — спросил он у Салавата, отняв ухо от трубки.
— Откуда вы знаете?
— Эта черная трубочка выдает все твои секреты, и этот тоже, — Ханин показал на мячик, лежавший у окна.
Позже, когда Скалов и Ханин сидели и курили у Трофима Андреевича в кабинете, вошла женщина, что раньше стояла на крыльце. Это была мать Салавата. У нее широкие скулы и такой же острый взгляд черных узких глаз, как у ее сына.
— Мы решили больше не откладывать, — сказал ей Скалов. — Завтра, в добрый час, начнем. Познакомьтесь с профессором Ханиным. Он у нас в гостях и будет присутствовать при операции в качестве консультанта.
Женщина молча окинула обоих мужчин долгим взглядом, который был выразительнее всяких слов. Множество бессонных ночей, беспрестанные думы, переживания за судьбу своего ребенка сильно измучили ее, и она выглядела гораздо старше своих тридцати лет. Временно, пока мальчик находился в больнице, она устроилась коридорной дежурной в гостинице и, едва освободившись от дежурства, мчалась в клинику, часами здесь простаивала на крыльце, у входа, или же сидела на скамье у ворот, всякий раз встречая и провожая Скалова и других врачей умоляющим, жалобным взглядом. Сейчас она не выдержала и заплакала.
— Мое единственное дитя, вся моя жизнь, все мое достояние в ваших руках.
Трофиму Андреевичу незачем было переводить Ханину эти слова. И так было ясно их значение, она их произнесла очень тихо, но они были понятны каждому, на каком бы языке ни были сказаны.
«Будет ол райт», — профессор Ханин хотел ободрить ее этим стандартным американским словечком, но подумал, что это «ол райт» чуждо прозвучит в ушах простой женщины и, чего доброго, может зародить в ней подозрение к непрошеному заграничному консультанту. По правде говоря, у него самого в эту минуту мелькнуло в голове, что он затеял лишнее. Зачем вмешиваться, зачем брать на себя, пусть даже малую, ответственность за ребенка в чужой стране? Вместо того чтобы в полной мере насладиться замечательным путешествием, чудесной встречей с братом, он взваливает на себя лишние волнения. Ведь врач никогда не гарантирован от случайностей. А в России… Он столько наслышался всякого про нее. Могут еще, не дай бог, заподозрить в чем угодно.
— Как вы считаете?.. Ведь вы его видели, выслушали моего ребенка? — спросила женщина, обращаясь больше к Ханину, чем к Скалову. Она уловила в выражении его лица какое-то сомнение.
— Все будет хорошо, — успокоил ее Скалов, и за ним повторил Ханин:
— Будет хорошо.
Это была одна из тех операций, которые Скалов, как и Ханин, делал уже много раз, но обыкновенной она не была, как не были и не могли быть обыкновенными все предыдущие операции подобного рода. Оба профессора в белых повязках на лице — трудно даже было отличить, кто из них Скалов и кто Ханин, — склонились над грудной клеткой Салавата. Она была открыта, как дверца, настежь, и маленькое сердечко там билось и трепетало, стремясь выплеснуться наружу.
Нежные женские пальцы так умело не шьют, как руки Скалова. Мгновенная, одними глазами, консультация с Ханиным, и выносится решение перейти на частичную циркуляцию, затем эта частичная циркуляция выключается совсем. Что там теперь в грудной клетке Салавата? Забьется ли сердце? У Ханина и у Скалова лица под повязками покрылись холодной испариной. Сердце Салавата остановилось. Снова включили циркуляцию, снова профессора консультируются. Применяется один препарат, другой, Циркуляция выключена. Не час теперь кажется вечностью, а минута, десятая доля минуты, секунда. Сердце начало биться! Бьется сердце!
Через два дня Гарри Ханин уезжал со всеми остальными учеными, побывавшими в городке. Было много провожающих. Гости находились в тесном кружке людей, с которыми они близко познакомились и подружились в течение этих трех, полных впечатлений, длинных летних дней, что они провели вместе.
Гарри Ханина провожал его брат. Приехал на аэродром и Трофим Андреевич Скалов с тремя работниками Биомеда. Мать Салавата тоже была здесь. Прощаясь с нею, Гарри попросил выслать ему фотокарточку Салавата, когда мальчик поправится.
Стоя на верхней ступеньке трапа у «ТУ-104», Гарри в последний раз обменялся взглядом с братом, оба подумали: «Такая нежданная встреча… Увидимся ли мы когда-нибудь снова?»
Немного времени прошло с тех пор, как Ита переселилась в новую квартиру, а ей уже кажется, что никогда она не таскала дрова, не носила воду из колонки, не варила на керосинке и керогазе, не стояла в очереди в женской бане. Теперь, если случится, что на полчаса выключат горячую воду, она бежит в домоуправление узнать причину.
