«Я не люблю забывать, — начинает он сразу с морали, — и я думаю, даже убежден в том, что самое лучшее и ценное в строении человеческого мозга — это его извилины, способные все запоминать, но, к великому сожалению, часто бывает так, что это чудесное запоминающее устройство становится нам в тягость, лишним грузом, и мы хотим от него избавиться или хотя бы существенно подпортить, чтобы не бередило, не тревожило нас.
Представь себе мое изумление и радость, когда здесь, в городке, на одной из моих лекций по металлургии я вдруг в аудитории обнаружил того самого сорванца, который когда-то норовил меня обобрать до нитки, буквально оставить без последнего куска хлеба. Я бы, разумеется, его не узнал, но я хорошо запомнил его руку с вытатуированным на ней пароходом с палубой, на которой четко красовалась надпись «Веня Гольдин». Он сидел впереди, на одной из первых парт, опершись на нее локтем и подпирая ладонью щеку. Из-под подвернутого рукава его рубашки все время маячил перед моими глазами этот знакомый голубой кораблик.
Мое знакомство с этим Веней состоялось при таких обстоятельствах. Отправлялся я тогда на север, к сестре Риве, укрепить свое здоровье после госпиталя — «на поправку». В Новосибирске, в ожидании парохода, я устроился на ночлег не на тесном маленьком речном вокзале, а на железнодорожном. Обосновался там весьма сносно, можно сказать, даже уютно. Разве может, спросишь ты, быть уютно на вокзале, где тяжелые дубовые двери всю ночь хлопают, а на скамьях и на полу — среди мешков, баулов, чемоданов — люди сидят и лежат впритык, плачут дети, слышится сухой простуженный кашель, шум, гам, а с высокого расписного потолка свисает многопудовая роскошная люстра и обливает зал ярким ослепительным светом? Попробуй уснуть, когда радио, на минуту утихнув, вдруг снова затрубит и тут же разбудит, или появится милиционер с требованием предъявить документы — не дезертир ли ты? А если не радио и не милиционер, так нечаянно толкнет тебя во сне сосед справа, или соседка слева, или же те, что примостились у твоего изголовья и в ногах.
И все-таки мне было хорошо и удобно на крошечной моей площадке у самых дверей. Здесь, у дверей, легче дышалось — сквознячок был отменный. Собственно, и не было нужды ночевать в этом общем зале, есть зал для военных, а я был раненым бойцом, совсем недавно выписался из госпиталя, на спине целый кусок моей шинели был в темных засохших пятнах, которые даже опытные прачки из госпиталя не смогли отмыть, пятна так и остались, и солоноватый запах крови все еще не улетучился. Кровь плохо смывается, и стойкий запах ее держится долго, его трудно вытравить. Таким образом, право на более удобный ночлег у меня было налицо, но я уже пристроился тут, и не хотелось уходить. В изголовье я положил белую наволочку, правильнее сказать, когда-то белую, теперь она была серой. Я получил ее на прощанье в госпитале, в ней хранилось все мое довольствие на длинную дорогу — хлеб, немного сливочного масла, кружок колбасы, две банки консервов.
Устав за день, я крепко уснул, и ни радио, ни толчки соседей, ни хлопающие двери не мешали мне спать. Проснулся я оттого, что голова моя больно стукнулась о каменный пол, словно ее сбросили с кручи. Открыв глаза, я увидел, что наволочка на три четверти «уехала» из-под моей головы, узелок развязан, кружок колбасы наполовину торчит наружу, а от меня улепетывает мальчонка, этакий шкетик. Одна штанина у него задрана, шапка повернута козырьком назад, пестрая рубашка, перетянутая ремешком, вздулась на спине. А в общем-то, одет неплохо, на ногах вполне добротные ботинки и рубашка целая… Мне лень было гнаться за ним, я только погрозил ему кулаком, чего он, кстати сказать, и не видел. Заложив руки в карманы, он, видимо, уже успокоившись, не спеша вышел из вокзала.
И ты думаешь, Поля, он после этого оставил меня в покое? Как бы не так. Всю ночь он вертелся вокруг меня. Только немного вздремнул, опять чувствую, что моя наволочка ускользает от меня и голова вот-вот стукнется о голый камень. Открываю глаза. Ага, опять тот самый воришка, и уже снова пустился наутек. Это становилось даже забавным. Чем же его так приворожила моя неказистая серая наволочка, что он изо всех мешков и узлов на вокзале отметил именно ее? Но вот наконец я поймал его. Притворившись спящим, я схватил его за руку при очередной попытке ограбить меня. «Немедленно пойдешь вместе со мной в милицию! Идем!» Я поднялся со своего места и со всей решимостью потянул его за собой. «Дяденька, — захныкал он, пытаясь вырваться, — отпустите меня. Больше не буду». — «Нет уж, голубчик, теперь ты попался, и я тебя, Веня Гольдин, не отпущу!»
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — уставился он на меня испуганными глазами.
— Это написано на палубе твоего корабля, — показал я на татуировку на его руке. — А все остальное выяснят в милиции, там узнают, каким образом ты вообще попал сюда, на вокзал…
— Я еду, — упавшим голосом пробормотал он.
— Куда?
— В Харьков.
— Но в Харькове немцы.
— Пока что я поеду не в самый Харьков, а сойду где-нибудь поблизости от него. Когда наши войдут в город, зайду вместе с ними.
— А где твои родители? И вообще, кто тебя отпустил одного? Ты, наверное, из детского дома?
— Угу, — подтвердил он мою догадку.
— Значит, ты оттуда удрал?
— Угу.
— Знаешь, давай не угукай. Идем в милицию, там разберутся и решат, что с тобой делать. Ты, наверно, голодный? — вдруг спросил я его и сам же устыдился глупого вопроса. Всю ночь мальчишка только тем и занят, что норовит стянуть для себя что-нибудь из съестного, а я спрашиваю, голоден ли он.
Между тем уже совсем рассвело, тут и там люди стали просыпаться, некоторые развязывали узелки с едой. Давно известно, что нигде так не хочется есть, как в поездах и на вокзалах. Мне тоже захотелось есть, и почему же, подумал я, не уделить немного из моего добра и этому воришке? Буду великодушен и накормлю его, прежде чем отправить в милицию. Я усадил его подле себя, разостлал на полу газету и взялся за приготовление завтрака. С каждой минутой все больше исчезала наша взаимная неприязнь, мы становились почти друзьями. Но прежде чем приступить к завтраку, я послал его помыть руки, они были у него черны, как сажа.
— Посмотри, из-под этой сажи уже почти не видно твоего корабля. Иди умойся и мигом приходи обратно. Мы с тобой перекусим, — сказал я ему.
Повеселев, блестя глазенками, он побежал умываться, а я остался ждать его у своего приготовленного «стола», на котором лежали бутерброды с маслом и колбасой. Шикарный стол! Даже открыл банку консервов. Сижу, жду, можно было за это время вымыть даже такие грязные руки, как у моего героя, не один раз, а десять раз, но он все не появлялся. «Вот так глупец, — ругал я его в сердцах. — Неужели сбежал? Отказался от такого роскошного завтрака!»
Мне было жаль покидать удобное местечко, я знал — стоит мне только отойти, его сразу займут. И все-таки встал и пошел бродить по вокзалу, не миновал, конечно, и то место, куда парнишка должен был зайти вымыть руки, но его нигде не было. Вернулся обратно и опросил у мужчины, сидевшего на моем месте среди своих чемоданов, не приходил ли сюда мальчишка, шкетик? «Что за мальчишка? Что за шкетик?» — недоумевал он. «Ну, парнишка, мальчик лет восьми-девяти, юркий такой, увертливый, одним словом, выглядит воришкой», — попытался я дать наиболее характерные его приметы.
Так и не нашел я его тогда, и вот теперь, через столько лет… После лекции я отозвал его в сторону и предложил ему пройтись вместе со мной по аллее, что ведет от университета к Морскому проспекту. Разумеется, мне не совсем удобно было его расспрашивать, но в конце концов я все-таки спросил, не приходилось ли ему когда-нибудь ночевать на вокзале в Новосибирске? Потом очень деликатно напомнил ему, как он в ту ночь не оставлял в покое некую наволочку с провизией. Мы оба смеялись.
— Помню, — сказал он. — Но тогда я побоялся вернуться к вам…
Сейчас он учится в университете. Я пригласил его к себе, и он уже два раза был у меня в гостях…»
