В столовой на полу стоят большие часы в прекрасном, инкрустированном футляре. Часы бьют каждые четверть часа, а когда минутная стрелка достигает цифры «12», они сперва степенно гудят, производя нечто вроде пророческого вступления, и затем бьют — каждый удар на очень низкой ноте — торжественно, задумчиво и вместе с тем вполне равнодушно. От этого равнодушного звона становится еще неуютней. Давят стены. Нет даже желания пойти на кухню, приготовить что-нибудь на ужин.
В квартире уже есть телефон. Сверкающий новизной пластмассовый аппарат с пузатенькой трубкой на рычажке тоже звенит пронзительно громко, словно должен разбудить целую роту солдат. Люди спрашивают по телефону о лекарстве, просят совета или вызывают срочно — обычный удел врача, но сейчас она бывает даже довольна, когда раздается звонок пациента.
Почему она не едет к мужу, что удерживает ее здесь? Не раз она уже готова была бежать на телеграф и послать Льву Борисовичу телеграмму: она выезжает, пусть он встретит ее. Но этот порыв быстро проходил, она одумывалась, вспомнив, что в течение пяти месяцев со дня его отъезда он еще ни в одном из своих писем но позвал ее к себе, даже ни одним словом не обмолвился об этом. Он весьма обстоятельно пишет о своей работе, о достопримечательностях городка, в котором живет, и, право же, это не короткие и не сухие письма, но они вовсе не похожи на те, что он писал ей раньше, когда отправлялся в двухнедельную или месячную командировку. Тогда за неделю или месяц он успевал здорово соскучиться, это хорошо чувствовалось в наспех написанных строчках коротеньких писем. Теперь же в его длинных посланиях и намека нет на нечто подобное, создается такое впечатление, будто он совсем забывает, что пишет все-таки не кому-нибудь, не дальнему родственнику, а ей, Полине, собственной жене. Видимо, чем больше он растет на своем ученом поприще, тем больше приобретает странностей и чудачеств. Два последних его письма просто удивительны: много страниц, на которых он рассказывает о совершенно посторонних вещах, о каких-то случайных встречах с людьми, расписывает этих людей так подробно, с такими деталями, как если бы они приходились ему самыми близкими, кровными родственниками. Как только он находит время для такой чепухи?
В предыдущем письме он описывал свою встречу в хлебном магазине с одной покупательницей, оказавшейся знакомой; в другом, последнем письме он преисполнен радости, что нашел какого-то воришку, который много лет назад, во время войны, хотел его обокрасть и не обокрал. Письма его в том же тоне, что и его устная речь, — с обычной иронией, с незлобивой усмешкой.
Полина Яковлевна представляет себе, как он сидит за письменным столом, запустив пальцы в волосы на голове, дергает их и будто прислушивается к тихому стону, что они издают. Уж такая у него привычка, когда он читает или пишет. «В старые времена он был бы ешиботником»[8], — размышляет. Полина Яковлевна, вспоминая при этом, что ее отец когда-то учился в ешиботе.
Полина Яковлевна вновь перечитывает два последних длинных письма, ей все же хочется уловить в них хоть что-нибудь, что относилось бы непосредственно к ней.
