Дело в том, что из четырнадцати членов Ученого совета, присутствовавших на защите и участвовавших в тайном голосовании, тринадцать голосов было «за», один «против». Тринадцать тоже хорошо, даже очень хорошо, один голос «против» — это минимум. Где это написано, что решительно все должны были проголосовать «за»? Но все назойливее волновал его бесполезный вопрос: почему? Почему тот, кто голосовал «против», открыто не выступил, не указал на существенные недостатки, вследствие которых работа соискателя, по его мнению, должна быть признана недиссертабельной? Все выступавшие отзывались о диссертации положительно, дали ей высокую оценку, все, без исключения, члены Ученого совета потом сердечно поздравляли его с заслуженным успехом, пожимали руку. Кто же это может быть? Ханин мысленно перебирал одного за другим. Это была настоящая мука — искать одного и подозревать каждого.
Подозрение не миновало даже любимого профессора, который всегда был внимателен к нему, интересовался его жизнью, работой. Возможно, почтенный старец, держа в руках бюллетень для голосования, решил вдруг, что Ханин может еще подождать с присвоением ему ученой степени, а может, просто ошибся, подчеркнув в бюллетене не то слово. «Что же это я уважаемого человека, солидного ученого превращаю в какого-то выжившего из ума старика, не ведающего, что он делает, не отличающего слово «да» от «нет»?» Его мысль перенеслась на другого члена совета, немного опоздавшего на защиту и сидевшего в одиночестве за столом в третьем ряду, с какой-то игрушкой в руках, которую он извлек из своего пухлого портфеля. Очевидно, диссертация мало интересовала его, однако потом он так сердечно, так дружески обнял и поздравил… Кто же это все-таки? Несколько дней вопрос этот не выходил у него из головы, мешал, как больной зуб, затем — позабылось, вычеркнулось из памяти и снова вспомнилось по прошествии довольно продолжительного времени, вернее — не он вспомнил, а ему напомнили.
Было это в том году, когда работа у него не совсем ладилась, эксперименты не удавались. Наступила безрадостная полоса, как это иногда бывает у научных, творческих работников… Дошло до того, что некоторые сотрудники вообще начали сомневаться в научной состоятельности Ханина и было решено обсудить его работу. Вот тогда-то на одном из заседаний выступил доцент Райский с критикой работ Ханина. Спокойным, уверенным, хорошо поставленным лекторским голосом он уведомил собравшихся о том, что свое отрицательное отношение к нему он выразил еще при защите Ханиным диссертации, проголосовав тогда против присуждения ему ученой степени кандидата наук. Разумеется, голосование было тайным и разглашать тайны не положено, но ввиду животрепещущей актуальности вопроса он считает необходимым объявить об этом публично, потому что уже тогда обнаружил необоснованность притязаний соискателя, его научную неполноценность, считал его недостойным носить звание ученого.
— Поверите ли, — говорит Лев Борисович, удовлетворенно щуря глаза, — я тогда готов был расцеловать этого Райского, с меня будто свалился тяжелый камень. В душе я глубоко извинился перед теми тринадцатью, которых в то время, пусть хоть на одну минуту, напрасно подозревал, мысленно бросил на них тень.
Идя теперь по вытоптанной лесной тропинке к себе в лабораторию, Лев Борисович пытался угадать; что же этого субъекта могло привести сюда? Райский теперь работает в другом институте, читает лекции студентам и, кажется, возобновил в какой-то мере свою научную работу. «Если хоть на каплю поумнел, пусть ему будет на здоровье!» — искренне пожелал Лев Борисович бывшему своему коллеге, однако у него не было никакого желания вновь встретиться с ним. Но, по-видимому, это уж был такой день — одни неприятности.
Не доходя до дверей лаборатории, Лев Борисович еще издали увидел в противоположном конце коридора Райского и Ремизова, оживленно разговаривающих между собой. «Быстро нашли друг друга, рыбак рыбака видит издалека…» — усмехнулся Лев Борисович. Между тем Анатолий Данилович уже шел по коридору навстречу, готовый обнять его, как лучшего друга. Лев Борисович смотрел на высокую крепкую фигуру Райского, на все еще густую щетку волос на голове, молодецкую упругую походку и не без известной доли зависти должен был признать, что сам он выглядит хуже, осунулся, постарел. Вот перед ним человек, как бы не подвластный времени, а ведь Райский постарше его, Льва Борисовича.
В первые минуты встречи Лев Борисович даже не смог должным образом сосредоточиться, понять, о чем тот говорит, чего от него хочет. Анатолий Данилович удобно уселся в кресле, откинувшись на мягкую спинку, и закурил сигарету. Пуская колечки дыма изо рта, Райский будто хотел сказать: «Жизнь, дружище, нужно уметь прожить в свое полное удовольствие, иначе ни к чему вся эта кутерьма, незачем было родиться на свет божий…»
