После оглашения приговора зал взорвался. Лаймуте пришлось долго стучать молотком прежде, чем собравшиеся успокоились. Я повернулся к Шалому, Авдей молча пожал мне руку. В зале, увидев этот жест, пронзительно засвистели, судья снова призвала всех к порядку, журналисты устремились прочь, сообщать новости.
— Я подам апелляцию, — только нагнувшись к самым прутьям, можно было перекричать поднявшийся шум. Шалый улыбнулся.
— Не стоит. Мне хватит времени, точно на все хватит.
Почему-то показалось, он покончит с собой. Я начал отговаривать, но после понял, подзащитный и не собирался этого делать. Просто смирился и давно уже начал отсчитывать новый срок.
Охрана увела Шалого, а я еще долго стоял посреди опустевшего зала. Мысли червями ползали в голове, то хотелось возмущаться, то утешать, — все вместе. Наконец, поднял глаза и увидел ее, Галю. Дочка стояла у дверей, поджидая, когда я покину зал. Увидев, что я на нее смотрю, подбежала, обняла. Приговор она слышала.
Первое время Галя ходила на заседания, но потом перестала. Говорила, не в силах переносить, столько злобы люди приносят с собой, будто сейчас готовы дорваться и растерзать. Очень возможно, что права.
Сейчас у нее новый ухажер, юноша ее возраста из соседней школы, следящий за модой и разными легкоатлетическими состязаниями. Впрочем, на них Галя редко ходит, а если и собирается, то в сопровождении — память о моей неудаче еще долго будет преследовать всех нас. Стасе молодой человек тоже нравится.
Теперь мы снова вместе и вроде как окончательно, наша квартира снова заполнилась привычным ей шумом и бедламом. Когда мы с дочкой вернулись из зала суда, жена встречала нас в прихожей. Первым делом спросила, чем кончилось, хотя знала это почти наверняка, и услышав ответ, покачала головой.
— Ты сражался, как лев.
— Возможно, — нехотя произнес я, садясь за стол и пододвигая тарелку с лапшой и люля-кебабами. Снова вспомнил слова Симоновича, собравшегося, теперь уже окончательно, податься в судьи. Это случилось как раз на проводах Карапетяна, тоже решившего уходить, на этот раз окончательно. «Все причитающиеся мне деньги скопил, пора их отдавать», — полушутя, полусерьезно говорил тогда он. Возможно, коллега был прав. Нет, даже наверняка.
Последнее время я стал замечать за собой странное — слишком часто по дороге от машины к работе и обратно к машине заглядываюсь на столбы и доски объявлений. Жду с тревогой, но и почти с нетерпением появления торопливо наклеенных листков с фотографией девочки, описанием и особыми приметами. Когда прихожу домой, думаю: слава богу, не сегодня. Завтра? Может быть, завтра…
Фотография Лили Орловской
— Друг мой, не надо на меня смотреть укоризненно, — произнес давешний приятель Феликс Вица, пододвигая к себе вторую порцию пасты. — Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий у человека моего положения может быть одна опора, и то очень шаткая и недолговечная, — с этими словами он обвел вилкой заставленный посудой стол, и, обведя, ловко накрутил на ее зубцы порцию макарон и макнув в соус, отправил в рот. — С этим ничего нельзя поделать. Мозг требует высококалорийной пищи, а поскольку я не занимаюсь физическим трудом, это сказывается на фигуре. И не говори про гимнастику. Вот окончу дело…
— Немедленно примешься за следующее, — в тон ему ответил я, допивая кофе. Феликс кивнул. — И что на сей раз?
— Не скажу. Ты же знаешь, я никогда не говорю о делах в производстве, можешь считать это суеверием или чем другим. Закончу, расскажу, а пока уволь.
Спорить я не стал, допив кофе, откинулся на спинку пластмассового сиденья и осмотрелся. Мы сидели в маленьком кафешантане, специализирующемся на итальянской кухне; обеденное время уже прошло, и посетителей почти не осталось. Кроме нас только молодая пара за пиццей и нотариус в летах, налегший на равиоли. А может причиной безлюдья стал зарядивший с утра дождик, прекратившийся только теперь — мостовые еще не просохли, и сновавшие взад-вперед машины скользили мимо нас в белесой дымке поднятых брызг. Все еще редкие пешеходы держали зонтики наготове, не веря в проглянувшее солнце, некоторые же и вовсе не думали складывать их, по-прежнему держа над головой: в основном это были дамы в возрасте, кто, как никто другой знаком с легкомысленным коварством весенней погоды — ведь не зря же ее сравнивают с ветреной девушкой.