Тем временем, я подробно изучил дверь Окуневых, и на выставленном в коридор кинескопном телевизоре, заполнял взятый с собой универсальный бланк, где говорилось, что в такая-то компания, к такому-то получателю таких-то услуг претензий не имеет, равно и такой-то получатель к такой-то компании. Заставил под этим подписаться говорливую собеседницу, внимательно ознакомившуюся с каждым пунктом соглашения. А на случай нового отключения дал ей телефон компании, взятый перед походом из справочника. Но собеседница не успокоилась, а, взявши за рукав, продолжила монолог по поводу Окунева уже более конкретный.
— Вы их-то, соседей моих, потрясите. А то такой недобор, я ж сама видела. А знаете почему? А все потому, что жадные очень, вот даже у вас воруют. Вы его за руку схватите, — я попытался высвободиться сам из железной хватки, но неудачно. Пришлось пообещать позвонить Окуневу, когда тот будет на месте и предупредить об ответственности. — Уж как следует, предупредите. Вот я, молодой человек, узнала, когда у Галины Павловны день рождения, подарочек кой-какой прикупила, скромный, а что на мою пенсию им можно эдакое дать? И обмолвилась раза два или три насчет своего дня рождения, оно аккурат через месяц. Вспомнить-то вспомнили, а чтобы отдарочек был — так шишок под носок. И на новый год тоже.… Словом, предупредите их как следует, но только до пятницы, а то уфитиляют в свое Куроедово — до понедельника не дозвонитесь.
— Значит, в пятницу, — уточнил я. — Ну, хорошо. Во сколько они отправляются обычно?
— Да часов в пять, не раньше. Пока все уложат, да еды наберут. Будто на месяц в голодный край едут. И ведь порожними возвращаются. Влияние природы, дескать. Да тут никаких диет не хватит, чтобы такое влияние….
Я удалился по-английски.
Конечно, опытный домушник удовлетворился бы одним визитом, перетряхнув двадцать седьмую квартиру за четверть часа, открыв все потаенные уголки, которые хозяева считают уникальными. Но я решил состорожничать, в конце концов, все это для меня оставалось в новинку. До сего дня самостоятельно удалось стащить лишь «тетрис» сторожа с обчищенного налоговой склада электроники. Не хотелось прокалываться и на этот раз. Тем более, квартира будет свободна два дня, работай, не хочу, а дверь ее не составляло труда открыть даже мне. Обычный английский замок, отмычек к такому у одного Щербицкого штук десять: он коллекционирует подобные вещи.
Вечером в пятницу я вышел на дело. Щербицкий, еще с утра узнав о моем решении, некоторое время давал к месту и не к месту советы по поиску тайников, потом смылся, а я на иголках досидел до нужного часа и поехал, чувствуя себя абитуриентом перед первым экзаменом.
Я прибыл на место, когда смеркалось, убедился, что место машины Окунева пусто и поднялся по черному ходу, на ходу доставая инструменты. Гвозди, забившие дверь черного хода, все располагались шляпками с моей стороны — ведь в мою же сторону и открывалась дверь, — так что поддеть и вытащить ржавое железо не составило труда. Пришлось пошуметь: без скрипа некоторые никак не хотели выходить. Впрочем, куда больший шум внизу производили двое мужиков, пытавшихся завести какую-то ветхую колымагу, неудивительно, что мой шум в их лязге, ругани и тарахтении терялся совершенно.
— Все, Сергеич, поездом поедешь, — послышалось снизу, и грохот стих. Я открыл дверь на лоджию, через которую предстояло пройти в коридор, и, раздвинув стоявшие повсюду доски, посмотрел вниз. Оставив черную «Волгу» в покое, мужики подошли к ларьку и теперь утешались пивом — их работа была закончена окончательно и бесповоротно. А вот мне еще только предстояло пройти через завалы рам, коробок, косяков, щитов ДСП, дабы добраться до следующей вожделенной двери. Два метра пути и двадцать минут чистого времени, потраченного на их прохождение. Извозился я страшно, джинсовый костюм, чудом не порвавшийся о понатыканные всюду гвозди, превратился в подобие строительной робы, мне пришлось снять его и долго трясти, возвращая какое-то подобие утраченного цвета и свежести.
Наконец, я вышел в коридор. Время было непозднее, из-под двери говорливой соседки соловьем разливался Лещенко, та же, что располагалась напротив Окуневской, говорила на два голоса разом: мне слышались иноязычное сопение, перемежаемое стрельбой и бранью. Потом за дверью что-то упало, зазвенело, стрельбу перекрыла недублированная ругань. Заревел отшлепанный ребенок, затем ссора стала утихать, а выстрелы, напротив, усилились.
За пять минут я открыл дверь и скользнул внутрь. Правда, в течении этого времени я дважды ронял связку отмычек о кафельный пол и едва не своротил картофельный ящик, стоявший у двери, выковыривая из замка застрявший инструмент. Но никто не полюбопытствовал моими деяниями, за глаза хватало своих.