– Поговори с ней. Скажи ей всю правду, что она еще не знает. О своих чувствах. О том, кто она на самом деле. Рано или поздно тебе придется это сделать. Мы не сможем всегда прятать ее от мира в доме Нейка Брея. Ты знаешь, что даже на базе у Марии полно врагов. Мы не заставим их молчать вечно. Если ты и вправду хочешь ее спасти, если она тебе дорога – расскажи ей правду, как бы тяжело это ни было. Поговори с ней сейчас, пока это не сделали за тебя Диспенсеры.
– Она даже видеть меня не может, – спустя несколько мгновений отозвался Андрей. Он выглядел потерянным, изможденным, словно не спал несколько суток и едва держался на ногах. – Не уверен, что она согласится.
– Согласится. Возможно, не сразу, но согласится. Дай ей немного времени.
Андрей посмотрел на Алика, и на его губах мелькнула тень улыбки.
– Без Питера и Марка жизнь была бы не сахар, – тихо сказал он, – но без тебя я бы не вынес ее вовсе. Я бы не справился без тебя, брат. Ни тогда, ни сейчас.
Алик заставил себя слабо улыбнуться в ответ.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Когда он вышел в коридор, то услышал за спиной тихие звуки фортепиано. Алик знал, что эту мелодию друг играет для него. Андрей делал так всегда, с самого детства: если слов было недостаточно, он разговаривал через музыку. Поэтому, даже когда дверь тихо захлопнулась за спиной, Алик не сдвинулся с места. Несколько минут он, закрыв глаза, стоял, слушал и чувствовал, как отголоски мелодии, словно лучи света, тянутся к его израненной душе.
Андрей Деванширскй не видел Нейка Брея с того самого вечера: кажется, герцог отбыл еще до начала совета. Куда именно – ему не сообщили. От Бренвеллов также не было вестей. Андрей сходил с ума, связываясь с ними по несколько раз за день, но снова и снова получал один и тот же ответ: с того самого вечера София так и не пришла в себя, что стало причиной ее припадка – по-прежнему неизвестно.
Он чувствовал, как бессилие и стыд разъедают его изнутри. Если бы он только мог поговорить с Софией, признаться во всем. Если бы только мог извиниться за всю ту боль, что ей пришлось из-за него пережить! Он поклялся себе, что обязательно сделает это, как только София очнется и пойдет на поправку. Лишь бы она была в порядке.
За фортепиано Андрей провел не менее… сейчас он уже и сам не мог точно определить, сколько времени просидел за инструментом, пытаясь хоть немного прийти в себя и собрать хаотичные мысли в кучу. Голова раскалывалась, спина болела, пальцы, заплетаясь, ныли от усталости. И все же Андрей, то и дело сбиваясь и промахиваясь мимо нужных нот, продолжал играть. Он чувствовал – стоит ему всего на мгновение остановиться, и шквал эмоций вновь захлестнет его с головой.
Последние несколько дней были похожи на агонию. Андрей предпочел бы забыть их вовсе, но один взгляд на разгромленную комнату моментально напоминал ему о том, каким одержимым он стал. Вернувшись с собрания, он в беспамятстве разбил всю посуду, порвал несколько книг и был в шаге от того, чтобы разгромить фортепиано, когда его нашел Алик.
Друг был таким же, как всегда, – тихим, осторожным и немного неловким, – однако что-то в нем все же изменилось. Андрею показалось, что черты его лица были острее, чем прежде, а в глазах сквозила несвойственная Алику отчужденность, словно тот мысленно возводил между ними незримую стену, пытаясь сохранить контроль. Андрей знал, что в глубине души Алик если не ненавидит, то жалеет его, а это было даже хуже. От этого Андрей презирал себя еще больше. Одним днем он предал доверие и потерял почти всех людей, которые имели особое место в его сердце, – Нейка, Софию, Алика, Марию…
Марию… При одной мысли о ней грудь сдавило от боли. Прервав игру и опрокинув крышку фортепиано, Андрей резко подскочил на месте. Думая о Марии, он едва мог дышать. Стоило закрыть глаза, и он вновь видел ее лицо, обрамленное копной густых вьющихся волос, ощущал тихое, как шепот, прикосновение ее вечно ледяных пальцев к своим, чувствовал ее запах – цитруса и фиалок. Его сердце отчаянно вырывалось из груди. Он любил ее – эта мысль казалась ему такой странной, новой и простой одновременно, что ошеломляла. Он действительно любил ее, все эти годы, с самого первого дня, как впервые увидел ее лицо на одной из старых голограмм. Сколько ему тогда было… Тринадцать? Четырнадцать? Сколько лет он любил Марию Эйлер, не отдавая себе в этом отчета?
