– Джессика, отпусти его! – Резкий голос Карен проник в мое сознание. – Сосредоточься на своей задаче и отпусти его!
– Я не могу!
– Нет, можешь! Сейчас не время оплакивать его!
– Все в порядке, Джесс. Я готов уйти. – Голос Эвана перешел в шепот, который был в сто раз громче, чем другие шепоты, звучавшие в моей голове.
– Тебе не страшно? – спросила я.
– Нет. Я это чувствую. Там хорошо, что бы ни ожидало меня. И ты будешь ближе ко мне, чем кто-либо, просто по другую сторону врат.
– Отпусти его, Джесс.
– Отпусти его.
Что еще я могла сделать?
– Прощай, – всхлипнула я.
Я отпустила его. Я почувствовала, как он ускользает в потоке чужих жизней, и с глухим стуком дверь внутри меня захлопнулась.
Я постепенно приходила в себя. Чувствовала, как мои колени страдают от жесткого настила крыши, ощущала вечерний ветерок на своем лице, покрытом испариной. Странные миры, что разворачивались в глубинах моего сознания, растворились в темноте. Я открыла глаза и увидела Ханну; она стояла на коленях рядом со мной, все еще сжимая мою руку. Она одарила меня легкой грустной улыбкой, а потом положила голову мне на плечо. Мы очень долго оставались недвижимы.
Чемодан упорно не хотел закрываться. Я боролась с ним как могла, бесконечно трамбовала и перекладывала вещи, даже нажимала коленкой на чертову крышку: миссия невыполнима.
– Сдаюсь, – заявила я, плюхаясь на кровать.
Ханна оторвала взгляд от своего багажа и улыбнулась.
– Разве ты не можешь оставить здесь что-то из вещей? Думаю, вся проблема в обуви.
Молния на ее чемодане застегнулась без всяких усилий.
– Да знаю, знаю. Высокие армейские ботинки не позволяют сэкономить место. – Я вздохнула. – Пожалуй, можно не брать красные.
Должно быть, мой голос звучал довольно подавленно, потому что Ханна сжалилась надо мной.
– Ладно, клади их ко мне, у меня еще осталось место.
– Спасибо! – Я перекинула ей ботинки по одному.
Она неловко поймала их, и через несколько мгновений мои любимчики были готовы к поездке.
Ханна опустилась на кровать рядом со мной. Она выглядела измученной: физические нагрузки все еще отнимали у нее много сил. Последствия многолетней терапии и лекарств не могли быть устранены за такое короткое время.
– А где Майло? – спросила я.
– Дуется. Знаешь, у него действительно добрые намерения.
– Да, это точно. Будь его воля, весь мой гардероб оказался бы в мусорном баке вместо чемодана, – рассмеялась я.
– Нет, на самом деле ему понравилась одна пара джинсов, – сказала Ханна.
К моему большому огорчению и радости Ханны, Майло все еще был с нами. Несмотря на его близость к магическому кругу, когда свечи были задуты и переход завершен, он так и стоял там, ожидая Ханну. Я спросила Карен об этом, и она немного печально покачала головой.
– Некоторые духи просто не знают, что для них лучше, – сказала она.
И вот мы готовились к трансатлантическому путешествию с призраком – и самозваным стилистом – на буксире. Такой дополнительный багаж несколько превысил мои ожидания, но Майло делал Ханну счастливой, и я скрепя сердце смирилась с ним.
С момента перехода пролетело четыре недели, и хотя я все еще страдала из-за Эвана, время прошло плодотворно. Мы с Ханной лучше узнавали друг друга, и каждый день приближал нас на шаг к той связи, которой мы были лишены столько лет.
По вечерам мы засиживались допоздна и вели беседы через узкий проход между моей кроватью и ее кроватью, которую втиснули в нашу комнату. Мы задавали друг другу бесконечные вопросы, и наши ответы только вызывали новые вопросы. Я подумала, что пройдет много времени, прежде чем мы почувствуем, будто знаем достаточно о произошедшем с нами, чтобы двигаться дальше.
Ханна была застенчива, но невероятно умна. Мы обе оказались страстными книголюбами, и наши литературные вкусы во многом совпадали. Она не скупилась на улыбки, но не умела громко смеяться – казалось, ее пугал сам звук смеха. Она была на редкость наблюдательна и читала людей даже более жадно, чем книги. Во многих отношениях годы мучений как будто не сломили ее, но в чем-то нанесли серьезный ущерб.
Она страдала от того, что можно описать только как разновидность обсессивно-компульсивного расстройства. В то время как призраки и медики разрушали ее психику и сеяли хаос в ее жизни, она стремилась контролировать как можно больше мелочей. Она часто не отдавала себе отчета в том, что делает, но, казалось, это помогало ей держать себя в руках. Ханна почти не рассказывала о шрамах на запястьях, а когда я наконец набралась смелости спросить ее об этом, она только обмолвилась: «Мне стало легче».
Каждую ночь Ханна понемногу раскрывалась, как один из тех цветков, что распускаются только после захода солнца. Единственной темой, которая как будто заставляла эти робкие лепестки плотно сомкнуться, была наша мать. Казалось, Ханна все еще не готова к этому разговору. Я старалась не давить на нее – всему свое время.
– Мы собрались, юные леди? – спросила Карен.
