Последовала пауза. Профессор Пирс не записывал меня на курс, но и не прогонял. За это время я достаточно остыла, чтобы увидеть открывающуюся возможность. Похоже, он был заинтригован. Если бы мне удалось правильно разыграть карту, не профукать свой шанс, это могло бы сработать. Я решила испытать судьбу и попробовать еще раз, но не хотела давать ему слишком много информации: я еще сомневалась, стоит ли доверять ему.
Когда я заговорила снова, мой голос звучал спокойно:
– Доктор Пирс, я уверена, что многие студенты посещают ваши занятия по надуманным причинам, и это ужасно обидно. Но не могли бы вы сделать исключение для того, кому это жизненно необходимо? Возможно, только ваш курс поможет мне разобраться в том, что со мной произошло. – После некоторых колебаний я добавила: – Что все еще происходит со мной.
Бросок, очко! Теперь он рассматривал меня так, словно видел какой-то диковинный экземпляр. Возможно, дело было в моей сдержанной манере говорить, но он не стал выпытывать больше подробностей; меня это и удивило, и обрадовало. Казалось, в нем происходила внутренняя борьба между желанием держаться подальше от зарвавшихся первокурсников и стремлением заполучить то, что потенциально могло бы стать новым тематическим исследованием.
Спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, он заговорил:
– Я могу позволить тебе посещать занятия, но никаких баллов за прослушанный курс ты не получишь. – Он не сводил глаз с моего лица.
Меня захлестнуло облегчение.
– Спасибо, профессор. Мне не нужны оценки, только информация.
Я будто успешно прошла какой-то тест. Доктор Пирс продолжал с любопытством смотреть на меня, протягивая руку за бланком моего заявления на регистрацию. Я молча ждала, пока он доставал авторучку из-за уха и выводил свои инициалы на помятом листке. Снова поблагодарив его, я чуть не бегом выскочила за дверь, прежде чем он успел спросить меня о чем-нибудь еще.
Что ж, все прошло не совсем так, как я себе представляла, но, учитывая обстоятельства, могло быть куда хуже. Мне удалось записаться в группу, не посвящая профессора Пирса в подробности своей истории. Радовало и его как будто серьезное восприятие моих слов о том, что я пережила нечто необычное. Впрочем, если подумать, наверное, не стоило этому слишком удивляться; в конце концов, вся его карьера основывалась на способности верить в то, что невозможное возможно. И все же я чувствовала, что в каком-то смысле обречена. В тот день мне не пришлось ничего объяснять, но это не могло длиться долго. В скором времени следовало рассказать Дэвиду Пирсу, что именно привело меня на его занятия. Я лишь надеялась, что он окажется не таким придурком, каким выглядел.
Я всегда ненавидела приемные и испытывала смертельный страх перед необходимостью коротать время в их стенах. На самом деле у меня даже имеется теория на этот счет. Приемные, по сути, – те же камеры пыток, предназначенные для того чтобы усилить плохое предчувствие и посеять страх у тех из нас, кому не повезло там находиться. Что бы ни ожидало вас по ту сторону двери, это оказывалось не так страшно, как то, к чему готовила приемная; я это осознавала, но меня неизменно прошибал холодный пот, пока длилось
Каждая приемная – лишь легкая вариация универсальной модели зала ожидания, разработанной учеными, знатоками цветовых сочетаний, вызывающих иррациональные эмоциональные реакции у ничего не подозревающих жертв. Стены, если они не стерильно белые, выкрашены в какой-нибудь пастельный тон, возможно, персиковый или бледно-голубой. На этих поверхностях безобидных оттенков развешаны картины в рамках, обычно нейтральные по содержанию – акварельный букет цветов, тачка с садовыми принадлежностями… Среди них разбросаны изображения умилительного или юмористического характера, призванные успокоить нас: радостные дети, играющие в докторов; котята, опасно цепляющиеся за ветки деревьев, над глупыми надписями вроде «Просто отрываюсь!».
Чтобы избежать гипнотического притяжения этих художеств, можно развлечь себя подсчетом фикусов в горшках или пролистыванием журналов, на которые не подписывается никто, кроме персонала приемной. Когда эти бессмысленные развлечения перестанут вас успокаивать, вы можете оглядеть других посетителей, томящихся в разных концах комнаты, но едва сдерживаемая паника на их лицах только усилит вашу собственную.
Когда меня привезли в больницу в ночь гибели мамы, я наотрез отказалась сидеть в той чертовой приемной и просто торчала на улице вместе с полицейским, примостившись на тротуаре. В аду должна быть приемная… или она и есть ад.
