Куда бы я ни шла — в сад слёз, к храму Девейны, к фонтанной площади, где белела телесами Мелира, или, как сейчас, на занятие в танцевальный зал, Эсли и Арма семенили следом. Они мало того, что ходили за мной по пятам, мотивируя это приличиями, так ещё и постоянно поправляли на мне одежду, промакивали белоснежным кружевным платочком лоб или держали зонт. Невыносимо навязчивая забота! Наш девичий отряд чаще всего завершал Жорхе Вилейн, реже — стязатель из моей охраны. Или сразу несколько. Так что об одиночестве я забыла быстрее, чем научилась правильно держать столовые приборы.
— Потому что поддевать морскую мякоть нужно непременно правой рукой, левой придерживая раковину, — ответила служанка, пропуская группу из девочек в белых чепчиках. — Вы делали всё верно, госпожа Горст. Лаптолина Првленская довольна вашими успехами в этикете.
К обеду нам подавали жареные на углях устрицы в сопровождении острого соуса и под корочкой расплавленного сыра. К ним шёл салат из овощей, спаржи и сурепской травы с кусочками козьего сыра. И белое вино из более прохладных, северных регионов Батора. Как объяснила Эсли, “Лело Верде” должно было подчеркнуть вкус блюд, а лёгкая еда — сохранить талию “корсетной”.
Резные двери пропустили нас в очередной коридор — голубой, как летнее небо. Краска и частые окошки с лёгкими занавесями маскировали грубые стены. Картины в пёстрых рамах изображали преимущественно натюрморты или отдельные предметы: тиали, детерминанты, кубки и книги. У иверийской короны, мастерски нарисованной на очередном холсте, я остановилась и перевела дух.
Как и велела хозяйка обители женского благочестия, в Мелироанской академии я старалась не делать ничего.
Нет, кое-что, конечно, приходилось исполнять.
Я училась правильно ходить, правильно садиться, носить на себе платья, причёски и непременный аксессуар мелироанской девы — обаятельную улыбку. По заверениям Лаптолины, она являлась лучшим украшениям в любой ситуации. “Даже когда тебя подозревают в убийстве?” — спросила я. “Тем более, когда тебя подозревают,” — ответила Првленская. И напомнила о раскалённых туфлях.
По моим ощущениям, в раскалённых туфлях теперь проходила вся моя жизнь: уроки этикета и танцев, обсуждение светских новостей, бесконечные процедуры красоты, щебет сестёр, слабость от браслетов ризолита и… да, навязчивое преследование Эсли и Армы.
Впрочем, даже избавившись от служанок, найти уединение в Мелироанской академии не представлялось возможным. В извилистых и очень людных коридорах и на садовых тропинках почти всегда было тесно. Быт семерых благородных дев обслуживал целый полк уборщиков, садовников, поварят, педагогов и портних, куафёров и служанок. Человеческий поток курсировал сквозь ажурный замок подобно морскому бризу, то и дело тревожащему воздушные занавеси.
Стук каблуков, музыка и звон голосов смолкали только поздней ночью, когда академия засыпала.
И вот тогда-то, скидывая оковы приличий, я и проваливалась в тихое бессонное отчаяние и беспросветную тоску.
Тоску по прошлому, по друзьям.
В южной духоте ночи совсем не спалось, и в своём атласном ложе из простыней я всё чаще размышляла о том, что полноценной можно назвать жизнь только тогда, когда ты идёшь вперёд. Карабкаешься вверх. Падаешь, сдираешь колени, но поднимаешься и продолжаешь путь. Но как только движение прекращается — ты словно бы глохнешь, и в ежедневной рутине живая душа и мысль застаиваются, как вода в болоте. Особенно тяжело становилось от безвольного ожидания участи.
Со смерти Тильды прошло уже две недели. Несмотря на то, что честолюбие консула Батора и виртуозное лицемерие Лаптолины обеспечили отсрочку моего суда, расследование не продвигалось. Жорхе Вилейн всё чаще пропадал в отъездах, молчал и хмурился. Что, конечно же, не добавляло радости.
Я не знала, что со мной будет завтра, сможет ли стязатель найти преступника, а идей по поводу собственного расследования не имела. Я боялась не то что самостоятельно что-то предпринимать, отныне даже думать о попытках свернуть с протоптанных путей себе запрещала. В своем безделье я почти потеряла себя. Превратилась в комнатное растение, смысл существования которого — цвести, пахнуть и, желательно, не погибнуть от перелива. Такое вот удручающее зрелище.
Стоит отметить, что даже в этой трясине, в этой топи зарождался свой, отдельный порядок. Утренние ритуалы, наряды, беседы о погоде за чашкой отвара. Купание — почти что праздник. Прогулки под зонтиком в надежде увидеть проезжающий мимо дилижанс. Или невероятная дерзость: опустить босые ноги в бассейн у увитых цветами стен, пока какая-нибудь докучливая служанка не начнёт охать о благонравственности.
В Кроунице жизнь летела выпущенной стрелой, в Мелироане же она едва плелась умирающей на жаре улиткой.
Времени на размышления у меня было с избытком. Можно было бы написать философский трактат или спланировать побег, но вместо этого я без конца возвращалась в свои воспоминания, к ментору.
“К Кирмосу,” — напомнила я самой себе. Интересно, мне вообще позволено теперь называть его по имени?
