— В самом деле, святой отец. Как быстро летит время. Надеюсь, вы и ваша супруга в добром здравии?
— Инесс оставила меня в позапрошлом году, но спасибо за заботу. Меня ждут неотложные дела в связи с новым убийством, думаю, поэтому вы здесь, все-таки не чужие друг другу люди. Печальный повод вернуться домой, не так ли? — пастор вздохнул, и покачал головой в такт собственным мыслям, — Что ж, буду рад видеть вас на похоронах в это воскресенье, полагаю, вы задержитесь.
— Обязательно. Это убийство — ужасный удар для всей деревни.
На свежие, недавно выкопанные комья земли упали первые, едва заметные капли дождя, а через мгновение серое, затянутое тучами небо выпустило всю накопившуюся в них влагу. Элисон поежилась, плотнее запахнув пальто, и подняла глаза вверх. Со стороны собравшимся могло показаться, что женщина замерла в безмолвной молитве об умершей племяннице, но саму ее раздирали более эгоистичные мысли. Если за кого и боялась Элисон Гамильтон, то только за дочь и саму себя.
Стоило нескольким непрошеным каплям упасть на строгое, бледное лицо женщины, как она тут же раскрыла зонт, укрываясь под ним от холодной воды. Канадские синоптики не перестают предупреждать о переменчивости погоды, и все же Элисон до последнего не теряла надежду на хоть малейшие проблески солнца в и без того мрачный день.
Черная ткань натянулась на спицах, надежно защищая, и, подняв глаза, Элисон слабо улыбнулась, погрузившись в ощущение дежа вю — еще неделю назад она шла по мокрым людным улицам Нью-Йорка, боясь промочить дорогие туфли и укрываясь чужим, но таким же большим и черным зонтом. Какой же выстроенной и спокойной тогда была ее жизнь! В другой стране, с другими заботами, в безопасности, в мире, где самой большой проблемой был дорогой испорченный ковер, так и оставшийся в химчистке.
Ощущение нереальности происходящего преследовало женщину с самого утра и, глядя на себя — высокую, стройную, утонченную блондинку с аккуратно уложенными густыми волосами, тщательно подобранной косметикой, маскирующей начавшие появляться изъяны кожи — в зеркало, она поразилась своему отражению. Черное приталенное, с кружевным верхом платье от Валентино казалось неуместным в Уотертоне, как и она сама. Вдобавок ко всему Элисон, не раздумывая, отказалась от модных туфель и надела купленные в местном магазине кожаные полуботинки на устойчивом каблуке.
На кладбище царила тишина, прерываемая только звоном лопат и тихим разговором рабочих, подготовившихся опускать гроб в землю. В нескольких метрах от себя Элисон увидела Густава и приветливо махнула ему, приглашая под зонт. Мужчина поднял ворот куртки и вжимал голову в плечи, стараясь укрыться от дождя, но, взглянув на Элисон, тут же заторопился к ней и нырнул под спасительный щит.
— Один человек как-то сказал мне, что только глупец выходит на улицу, не проверив прогноз погоды, — тихо сказала Элисон, наклонив голову, и едва заметно улыбнулась краешком губ, вспоминая грубого таксиста, одолжившего, или вернее продавшего, ей точно такой же зонт. — Вам повезло, что в усадьбе нашелся зонт, способный укрыть двоих.
— Везение — мое второе имя, ведь иначе наше знакомство не объяснить, — так же тихо ответил мужчина.
— Если вспомнить события, которые свели нас вместе, удачей нашу встречу не назовешь.
— Судьба переменчива, но все сглаживает время, — сказал Густав и, забрав у Элисон зонт, положил ее руку на изгиб своего локтя. — И все же теперь я могу стоять к вам так близко, что окутан ароматом духов.
Элисон отвела взгляд, стараясь сделать вид, что их близость не имеет для нее значения. И все же даже сквозь перчатки и влажную кожу куртки Густава она чувствовала, как напряглись его мышцы, а теплое дыхание мужчины ласкало ее шею, вызывая мурашки. Как прекрасно было бы встрется они в другой стране, при других обстоятельствах, но вероятнее всего Элисон, занятая работой, даже не обратила бы внимания на скромного, хоть и красивого полицейского.
— Пришли сюда по работе? — спросила женщина, меняя тему разговора, и махнула рукой в сторону мужчин семьи Бондар.
Отец и сын, Ронан и Лукас, стояли поодаль, всячески избегая общество женщин Гамильтон. Элисон была рада, что полицейские появились только сейчас и не имели удовольствия стать свидетелями постыдной сцены в церкви, когда муж ее сестры, повысив голос громче допустимого даже вне стен дома Господня, обвинял старшую Гамильтон в черствости, жадности и корысти. По лицу Мелоди женщина догадывалась, что в ее адрес лилось еще много нелицеприятных слов, и с трудом подавляла в себе желание заткнуть уши дочери или рот несчастному родственнику, но слушать перестала — сразу после неприкрытого обвинения в причастности к смертям их семьи. Довод был достаточно веский — Элисон была единственной на их веку, в ком течет кровь Гренхолмов и кому удалось пережить отметку в двадцать лет и не вернуться в Уотертон в деревянном ящике.