Заметив, как затихли детские голоса, и выждав некоторое время, в светлицу тихонечко зашла верховая челядинка малолетней царевны — все они, мамки, няньки, мовницы[102] и прочая дворня, набившаяся в соседнюю горницу, вместе со своей шестилетней подопечной жадно внимали былине о Коньке-Горбунке и его незадачливом хозяине. Придумщиком царевич Димитрий оказался таким знатным, что, как начинал сказывать свои небывальщины, все заслушивались — и стар и млад!
— Вот и славно.
Неслышно ступая, служанка приблизилась и подняла с пола тяжелую книгу, в очередной раз удивляясь, насколько же легко и без малейшей натуги подхватил на руки спящую сестру десятилетний наследник. Положила «Сказки» на специальную подставочку и заторопилась вперед, предупредительно открывая и придерживая все дверки и занавески, преграждающие синеглазому отроку дорогу до опочивальни царевны Евдокии.
— Моего подарка не снимать и не трогать.
Понятливо кивнув и удостоившись едва заметного наклона головы в ответ, челядинка принялась осторожно и со всей возможной опаской (чтобы не разбудить) выплетать из волос маленькой госпожи все ее ленточки. А Дмитрий, направляясь к выходу из покоев сестры, глянул в узкое оконце.
«Вроде недавно утро было — а гляди-ка, не заметил, как вечер пришел!»
Проходя светлицу, он не удержался и остановился, дабы мимолетно коснуться светло-бежевой обложки, скрывающей двенадцать сказок — самых памятных, самых любимых. Тех, что когда-то читала ему на ночь мама. Первая и единственная. Как же она хотела понянчить внуков!..
«Боже, как давно это было!»
Дрогнув губами и разом словно бы состарившись на добрых полсотни лет, царевич медленно погладил гладкую кожу. Прошелся подушечками пальцев по вытисненным, а затем и вызолоченным буквам, оправленным в серебро уголкам и застежке, после чего тихонечко вздохнул. Ненадолго замер в полнейшей недвижимости, а потом резко отвернулся, отводя от книги подозрительно влажные глаза.
— Теперь все будет по-другому, мама…
Низко опустив голову, он продолжил свой путь. Проходя через арку, в обычное время прикрытую ажурной позолоченной решеткой, вполне уже успокоившийся мальчик беззвучно хмыкнул: три дня назад дородная боярыня Воротынская, грозный охранитель благочиния женской половины Теремного дворца, чем-то не угодила новой царице, и тут же получила полную отставку со всех придворных должностей. Так что теперь он был волен посещать сестру и брата без сопутствующего общения с вечно чем-то недовольной боярыней, а функции «не пущать» принял на себя пост из трех постельничих сторожей, расположившийся сразу за Золотой дверью.
— Доброго вечера, Димитрий Иванович.
Старшего из царевичей дворцовая стража откровенно любила: неизвестно, кто первый это заметил, но… В общем, если кто заступал на службу приболев (мало ли, простыл или еще чего) и при этом попадался на глаза государю-наследнику, тот обязательно подходил. Ненадолго, буквально полсотни ударов сердца он стоял рядом и просто смотрел, продолжая затем свой путь, — а снедающая служилого хворь бесследно исчезала. Вот и сейчас царственный отрок на неуловимый миг замедлил шаг, окинув всех спокойным и совсем не детским взглядом:
— Доброго.
«Об чем бишь там я думал? Ах, да, о настойчивых намеках Ивана Федорова».
И не только намеках — вместе с заказанным ему подарком для братьев и сестры тот принес и калиту с копийками, вернув некогда данное ему серебро почти с двукратным прибытком. Нет, поначалу-то первый тираж «Сказок» расходился достаточно медленно: привлеченные скорее слухами, нежели необходимостью, князья да бояре заходили на Печатный двор, разглядывали многочисленные иллюстрации в книге, приценивались, но покупать не спешили. Пока один из старомосковских купчин не хапнул сразу десяток экземпляров, ничуть не смутившись их довольно высокой ценой. Вторым был князь Милославский, решивший побаловать сына, третьим еще один купец, а потом пошло-поехало, да так хорошо, что дело добралось и до самого царя. Точнее, до него дошел глава Печатного двора в компании с казначеем. Первый явился за разрешением допечатать сотенку-другую «Сказок», а второй — дабы отчитаться, на сколько именно пополнилась вверенная его заботам казна от успешной реализации царевичевой придумки. Серебра вышло изрядно, поэтому книгопечатника похвалили перстнем с царской шуйцы[103] и указали незамедлительно произвести на свет божий еще триста переплетенных в светлую кожу томов.
«Ну в принципе на что-то такое я и надеялся. Жалко только, не все сказки, что я помню, можно переделать. С тем же «Коньком-Горбунком» сколько мучился, заменяя «царя» на хана и князя!.. Упоминание про табак вообще пришлось выкинуть, кое-где вместо стихов сплошная проза. Хм… Выдать бы им всем «Сказ про Федота-стрельца» — так собственный отец не поймет таких сыновьих фокусов. А жаль!..»
