Полностью погрузившийся в обдумывание того, какие сказки все же стоит «придумать», а о каких лучше даже и не вспоминать лишний раз, царевич как-то незаметно дошагал до своих покоев, где его давно уже ждала Авдотья, а вместе с ней — широкая низенькая лохань, на три четверти полная чуть парящей водой.
«Время на писательские труды можно выкроить, сократив занятия с Линзеем, — самую большую тайну медицины он мне уже раскрыл, и теперь я тоже знаю, что мозг нужен для выработки носовой слизи. Даже, наверное, не сократить, а вообще прекратить. Да, так и сделаю. Плюс надо бы узнать, как там у Федорова идут дела с записыванием посольских и купеческих баек. О, кстати, а отчего это я нигде не видел «Хождения за три моря» тверичанина Афанасия Никитина?[104] В той жизни не успел почитать — так хоть в этой ознакомлюсь!..»
Как-то резко вернувшись в реальность, Дмитрий обнаружил, что стоит полностью нагим, а на него с ожиданием смотрит Авдотья, только что долившая из принесенного с поварни ведра немного кипятка в бадью. Шагнуть с пола на скамеечку, перекинуть ноги через укрытый тканью бортик, медленно присесть, затем окунуть голову в пахнущую травами воду…
— Димитрий Иванович.
— Мму?..
Раскрыв глаза, он пару секунд недоуменно глядел в потолок и нависшую над ним Авдотью. Шевельнул руками, еле слышно плеснув на бортик лохани, затем нехотя подтянулся и сел, ощущая, как к плечам и спине липнут холодные пряди волос. По коже тут же загулял большой пучок липового мочала, затем на голову пролилось жидкое мыло производства царского аптекаря Аренда — и, кстати, оно ничуть не уступало составам из Неаполя или Марселя. Разве что малым своим количеством? Ну так Клаузенд и не мыловар-гильдеец — на нужды великого князя и его семьи хватает, и ладно.
— Дими-итрий Иванович!..
Успев в очередной раз задремать от ласковых массирующих прикосновений к волосам и голове, царевич открыл сонные глаза и послушно окунулся в заметно остывшую воду. Встал, приняв на себя еще несколько ковшей чистой теплой воды, выбрался из лохани и, самостоятельно обтеревшись, прошлепал босыми ногами сквозь все комнаты до своего ложа.
Плюх!
Окончательно сдаваясь сладким объятиям подступающего сна, Дмитрий успел ощутить, как в руку ему уперлось что-то твердо-упругое, вроде женского бедра, а волос легко-легко коснулись гладкие зубцы костяного гребня…
— Батюшка.
Почтительно поцеловав унизанную перстнями руку, первенец великого государя выпрямился и спокойно встретил испытующий взгляд отца.
— Сыно, ты говорил, что можешь скреплять клятвы.
— Да, батюшка.
— А ты уже пробовал это делать? Нет? Хм…
Князь Вяземский посунулся было к уху своего повелителя, но был остановлен небрежным жестом — тем более что царевич тоже приблизился и уже что-то очень тихо шептал.
— Так. А сдюжишь?
Отступив обратно, мальчик развеял все сомнения отца коротким заявлением:
— Я твой наследник!
Царь надолго о чем-то задумался, затем тяжело вздохнул, резко вставая с креслица:
— Пойдем, сыно.
Подвалы Разбойного приказа встретили их вначале мятущимися тенями, затем легкой сыростью, а потом и ощущениями творящегося здесь дознания: огонь отдавал каленым железом, вода была затхлой, словно в ней долго находился утопленник, а кисловатый запах сыромятной кожи от многочисленных ремней, бичей и плеток нес в себе привкус застарелой мочи, пота и крови. Иоанну Васильевичу эта обстановка была вполне привычна, хотя особой радости и не вызывала: быть государем — это не только сидеть на троне или возглавлять войско, иногда приходилось и в таких вот «палатах» сиживать, лично следя за допросом врагов. А вот царевич заметно побледнел, хотя на ногах держался твердо, да и взгляда от «постояльцев», привязанных по углам или подвешенных на дыбе, отводить не спешил.
«Сколько же здесь боли! Пол, потолок, стены — все ею пропитано, а некоторые железки прямо полыхают темным пламенем!.. С моей чувствительностью я здесь долго не протяну…»
— Сын?
Отвернувшись от разложенных на полках инструментов дознания, Дмитрий подошел к низенькому рядку мужчин. Низенькому — потому что стояли они на коленях, вдобавок были связаны не только общей кандальной цепью на руках и ногах, но и широким ярмом на шеях. Стараясь не обращать внимания на могучую вонь, исходящую от клиентов Разбойного приказа, царевич протянул затянутую в перчатку руку и ухватил первого из «пробников» за спутанные жирные волосы. Немного дернул, заглядывая в глаза:
— Крещен ли ты?
— Да.
— Хочешь жить?
Душегубы, уже привыкшие к перспективе скорой и довольно мучительной смерти, заметно оживились, почуяв вполне реальный шанс на жизнь.
— Да!
— А на свободу хочешь?
Не осведомленный о сути происходящего, один из приказных дьяков осторожно возмутился малолетнему произволу:
— Да как же это, великий государь? Столько ловили…
— А ну цыц!
Дьяк моментально поперхнулся всеми своими претензиями.
— Так хочешь на свободу? Целым и невредимым?
— Хочу!!!
