— Дядюшка, я домой отдыхать, так что и ты можешь отдохнуть. Мне и сторожей хватит, — покосился я на Федотко.
— Уверен? — пробурчал дядя Олег.
— Уверен, — хмыкнул я. Вместе мы доехали до городской крепости и разделились, я в палаты вместе со сторожами, а дядя домой.
Въехав на княжеское подворье, я кликнул ближайшего холопа и приказал накрывать на стол и истопить баню. Самолично отвел Черныша на конюшню и пределал в руки конюхам, которые тут же его расседлали и повели кормить и поить.
Не успел я пройти к своей комнате, как объявился Окиш. Он помог мне переодеться, а там и банька подоспела, помывшись и отогревшись, я вернулся в комнату и, захватив святое писание, отправился в зал, где уже был накрыт стол.
Подняв кубок, Окиш тут же его наполнил медовухой и принялся набивать живот. Спустя минут двадцать, утолив голод, я омыл руки в теплой воде и аккуратно положил книгу на стол перед собой.
Обложка была почти черного цвета, на ней виднелось теснение в виде креста — его контуры стерлись, но узор все еще угадывался, как память о давно ушедшем мастере. Металлические уголки, некогда сиявшие, теперь покрылись патиной, но все еще крепко держали книгу. Застежки — две массивные пластины с выгравированными виноградными лозами — со скрипом поддались, будто нехотя открывая ее.
Пергамент, желтоватый, почти золотой. Где-то толще, где-то тоньше — следы несовершенства старой выделки. Я осторожно перевернул лист, и он ответил мне тихим шелестом, словно вздохнул. Края неровные, с зазубринами. Буквы, выведенные с невероятной тщательностью, будто выкованные из темного металла. Унциал — величественный, округлый, каждая буква как маленькое произведение искусства. Чернила почерневшие от времени, но все еще четкие. А вот здесь киноварь, алая, как кровь. Заглавная буква, украшенная витиеватым орнаментом.
Я аккуратно перелистывал страницу за страницей, наслаждаясь реликвией, казалось, само время застыло, и вот наконец я перевернул последнюю страницу.
В конце которой был отступ и дрожащими буквами выведена очередная надпись, в которую я вчитался.
Еще раз проведя по странице рукой, я захлопнул книгу, закрыв на защёлки.
— А чего это такое, княже? — поинтересовался Окиш.
— Воина почившего нашли в старицких пещерах, вот это святое писание с ним и было, — ответил я.
Тут дверь открылось, и на пороге появился отец Феодор собственной персоной, который сверлил меня недовольным, даже можно сказать, злым взглядом. В руках у него было что-то, напоминающее кованые вилы без черенка, с четырьмя прямыми зубцами, имеющие утолщения к концу.
— Княже, — донесся до меня его голос, полный недовольства, и, не спросив разрешения, он шагнул в залу.
Я же молча наблюдал за этим действом.
— Чего же ты творишь, князь? Неужто тебе бесы чего нашептали, раз ты повелел их орудие сковать. Да и честное железо переводишь! Да еще и умы смущаешь! Вот что это такое? Бесовское орудие и есть, что грешные души в котлы кидают! — Феодор весь свой спич тряс вилами.
— Да как ты до этого додумался-то, князь? Читаешь ли молитвы на ночь? Крестное знамение ты используешь или ты все, пропащая душа. Ой горе мне, горе, не уследил! — продолжал надрываться мой духовник.
— Ой, — донеслось от Окиша, и он зажал рот руками.
— Хватит, — со злостью проорал я и кулаком долбанул по столу, да так, что и самому больно стало.
— Ворвался сюда, не спросив. Да причитаешь, как базарная баба.
— Да я! Епитимью на тебя наложу! Да чтоб даже и не думал больше о бесовских орудиях, — начал еще больше заводиться мой духовник.
— Рот закрой! — поднялся я. — Как есть базарная баба. Ни ума, ни мыслишки. Ты видел сегодня отца Никия? — спросил, еле сдерживаясь, чтобы ничем не запустить в священника.
— С утра видел, — замер Феодор от неожиданного вопроса.
— А если бы сейчас видел, знал бы, что в старицких пещерах произошло, и не блажил как пес!
— А чего там произошло? — успокаиваясь уже, спросил Феодор.
— А то, что открылся мне проход в пещеру. Где нашли мы икону Георгия Победоносца и священное писание. Писаное в самом Константинополе в соборе Святой Софии. Да тело воина православного, что ни гниль, ни тлен не взяли. Может, он вообще святой. Далось бы такое в руки грешнику и тому, кто спутался с нечистой силой⁈ Орешь тут, блажишь. Ты на кого голос поднял, смерд⁈ И это уже второй раз. Запомни, Феодор, третий раз для тебя плохо кончится! И еще тебе откуда знать, какое оно, бесово орудие, али ты видел сам? — И, прищурившись, я на него посмотрел.
Феодор же, замявшись, повертел головой.
— То-то же. В своем ли уме князя обвинять в таком? Али не ведаешь, что я сам в церковь ежедневно хожу да молюсь там еще в первых рядах? Али не божья милость то, что мне в руки далось? И не знак божий?
— Ведаю, — буркнул он. — Гордыня тебя, княже, ест! — твердо произнес он.
