— Это так странно… — проурчал. — Как тебя еще никто не затащил в постель? Такую…
— Какую? — вышло хрипло и рвано.
А Харт потянул с меня трусы:
— Ты — совершенство, Донна. — И он медленно повел горячими пальцами обратно, оставив трусы в ногах.
— Что же ты сразу не сказал? — усмехнулась нервно.
— Все не было времени…
— Рон! — запаниковала я, когда его рука оказалась почти между ног, но он не позволил дернуться.
— Тш, — навис сверху, глядя в глаза, осторожно коснулся чувствительной кожи и зарычал в губы: — Отдайся мне, Донна.
И я бросилась в этот бездонный омут — сама обхватила его за шею и встретила жадный поцелуй, неумело отвечая. В Ронане чувствовался опыт и уверенность, которые сметали даже послевкусие от его восхищений. Я чувствовала себя гадким утенком в его руках и ловила на мысли, что мне хочется преодолеть эту робость. Теперь, когда декорации принуждения спали, оголился страх не соответствовать этому потрясающему самцу.
Другое дело — зачем мне это? Но что-то внутри возражало — хочу! Хочу, чтобы он меня запомнил…
Это оказалось потрясающе. Стоило отпустить себя в его руки, и все поменялось. Застенчивость и страх стерло без следа — я сама прикусила его за шею, когда выдалась возможность. И совершенно не пощадила его, когда он протиснулся пальцами мне между ног. Харт утробно зарычал, позволяя мне сомкнуть зубы сильней, а я подалась его руке навстречу, совершенно забываясь…
Казалось, это вино ударило в голову, и она закружилась от свободы и власти, которую я чувствовала над этим мужчиной. Его голод больше не пугал — я игралась с ним, как будто мне было можно. Уворачивалась от губ, прихватывая его за подбородок, шею, льнула и отталкивала, выгибаясь, и тут же сжималась, замирая. Будто мне было мало — надо было довести Харта до исступления.
Но не успела я осознать, что веду себя, как животное, которого у меня нет, Харт развернул меня на живот и куснул за ягодицу. Резкий контраст боли и жаркого влажного давления между ног смешал чувство реальности с какой-то странной иллюзией. Но когда Харт вошел, иллюзия отпустила, и его бархатное рычание рассыпалось волной озноба по коже. Я вцепилась в простынь, сжимаясь внутри, а он замер и склонился к шее. Наверное, его выдержкой можно было бы восхититься… но недолго. Потому что россыпь успокаивающих поцелуев вскоре затанцевала жгучими угольками укусов между лопаток. Я только успела задержать дыхание, когда он сорвался… и утащил меня следом.
Мне не было больно. Не было страшно… Просто меня не стало вообще. Все, что я чувствовала — дикий голод и желание этот голод утолить. Харт безжалостно насаживал меня на себя все быстрее, а я билась задницей о его бедра, выгибаясь, как последняя шлюха. Никаких сомнений и вопросов к себе не осталось — меня великодушно избавили от них, позволив почувствовать себя истинной парой, которой я могла бы стать для Харта.
Только когда показалось, что ничто уже не может напугать, из собственной груди вдруг вырвалось настоящее звериной рычание, и зверь Харта ответил — на шее знакомо воспалилась короткой вспышкой боли его метка.
А потом все снова разлетелось звездами перед глазами, и я, кажется, потеряла связь с реальностью абсолютно…
Стало страшно. Я подумал, что сделал ей слишком больно, но когда подхватил на руки, Донна вдруг заурчала… И я сгреб ее в объятья и прижал к себе, уложив ее голову на плечо. Путь поурчит… Хотя бы одной своей частью. И мне тоже не помешает передышка, потому что нервы уже звенели и искрили от перенапряжения и периодического замыкания.
Как ее не убить своей страстью и желанием присвоить? Я не знал. Ясно было одно — лучше срываться с катушек понемногу, чем копить и набрасываться с голодухи до темных пятен перед глазами. Я же не соображал ничего… Трахал, как в последний раз, и метил со всей одурью.
Зверь услышал главное — надо вынудить остаться. Он не понимал, что Донна должна решить сама, а не смириться с его выбором… Наверное.
Я уже ни в чем не был уверен… Сдержу ли я данное ей слово?
А если она уйдет?..
Мать подошла ко мне, пока я медитировал на огонь и дышал дымом. Мы были близки, несмотря на то, что я долго с ней не разговаривал, когда она снова вышла замуж. Мне тогда было пятнадцать, и мир казался черно-белым. Быть верным отцу я считал единственно правильным. Предавать с другим — нет. Значительно позже мое понимание жизни заиграло красками, но тогда я уже успел наворотить дел. И великодушие Элтона не воспринималось как должное. Это я ему был должен за то, что он был с матерью долгие пять лет. А я — нет. И теперь, когда она приближалась ко мне, я ничего не мог поделать — замирал внутри от благодарности, что она вообще меня простила. Хотя ей и прощать не пришлось… Но мне было легче думать иначе.
— Рон, — улыбнулась она тревожно. — Ты не справляешься.
— Наверное, нет.
— Расскажешь?
— Я не знаю, что тебе сказать.
Смотреть ей в глаза по-прежнему было непросто. Теперь особенно, когда я сам оказался в неоднозначной ситуации.
— Донна часто смотрит на тебя, — улыбнулась она.
— Боится.
— Немного. Но думаю, ты делаешь все правильно.
