– Буду откровенен. Если вы пожелаете, то сумеете сделать меня виновным в любом преступлении. Все в вашей власти. Я прекрасно осознаю, что одно слово Ариолана Бэйла в ваших глазах, господа судьи, весит больше, чем добрая сотня моих. Поэтому я не стану ими швыряться – подберу только самые важные слова. Если вы действительно полагаете, что я мог предать и убить своего опекуна, человека, которого я уважал и чтил… если вы действительно думаете, что я собственными руками отдал чужеземцу, вверг в бездну девушку, которую знал с детских лет… которую… которая… – Себастьян преодолел секундное замешательство и договорил голосом уверенным, громким и твердым: – Тогда я могу только ввериться вашей мудрости и проницательности, господа судьи. Но прежде чем вы вынесете свой приговор, я хотел бы сказать две вещи. Во-первых, я отрицаю право Ариолана Бэйла обвинять меня, ибо он не беспристрастен! Уверен, что вы видели письмо, которое каким-то чудом успела написать и бросить в море Аннабель. В нем она просит спасти ее. Просит меня, а не мастера Бэйла! Если вы по каким-то причинам с этим письмом не ознакомились, то еще не поздно взглянуть на него. И второе. Еще можно все исправить. Я говорил его светлости владетелю Корнельскому о том, что нужно снарядить спасательную экспедицию и расплатиться по нашим чудовищным счетам. Я повторю: нужно сделать это, потому что герцогу как никому известно: это возможно.
Себастьян тряхнул головой и медленным, тягучим голосом, ставя паузы, промолвил:
– Двадцать лет тому назад «Кубок бурь», которым командовал капитан Гай Каспиус Бреннан-старший, вернулся из дальнего похода…
Свидетели окаменели. Себастьян говорил и говорил. Судей хватило ненадолго. Как только прозвучали роковые слова «Дары Омута» и был упомянут таинственный груз, на ткани которого проступили узоры инея, тот, что сидел в центре воскликнул:
– У тебя хватает наглости говорить об этом прилюдно? Кто тебе сказал? И догадываешься ли ты, что может статься с негодяями, которые раскрывают государственные тайны?
– Значит, вы все признаете?
– Я не понял: тут кто кого судит, мальчишка? – отчеканил владетель Корнельский. – Допустим, что не все сказанное тобой – вздор. Кто тебе это сообщил?
– Мне легко назвать имена. Они сами уполномочили меня сделать это. Ну что ж… Это Ялинек, сын покойного Пшистанека из Угурта, умершего прямо там, на пристани Старой бухты. Вы его знали, господин герцог. И это Жи-Ру, повар барона Армина. Он был коком у вас на «Кубке бурь», когда вы ходили в Омут. Тем более что оба они присутствуют здесь. Вот ваш сын, сэр Каспиус Бреннан-младший, директор Школы Пятого окна, не даст мне соврать: я вижу, он уже узнал Жи-Ру.
Тишина припала к каменным плитам. Было слышно, как потрескивали на люстре фитили свечей.
Судьи переглянулись. Обменялись негромкими репликами. Возвысив голос, лорд-наместник Сеймора выговорил:
– Я вижу, что Альзигорн не прибавил тебе осмотрительности, юный Себастьян. Ну что ж, не стану отрицать: этот поход действительно состоялся. Но если Жи-Ру рассказал тебе о нем, то, верно, он не утаил и отдельных деталей. Того, сколько людей вернулось назад. Того, в каком состоянии они были. Собираясь в путь два десятилетия назад, мы знали, что вернется в лучшем случае каждый десятый. А скорее всего – никто. После этого ты рискнешь повторить свое предложение? У тебя нет опыта дальних переходов. Ты даже не юнга! А те, что были со мной, – о, это были бывалые моряки! И все равно, ни отвага, ни опыт, ни выносливость и умение переносить тяготы дальнего плавания – ничто не помогло…
Себастьян передернул плечами:
– Поэтому я и говорю об этом именно вам, ваша светлость. Хуже мне уже не будет. По лицу мастера Ариолана Бэйла вижу, что и ему тоже… Я так чувствую, что из Альзигорна у меня есть только один путь – на палубу корабля, уходящего за Столпы Мелькуинна, в Черную Токопилью. Я понимаю, что я молод и у меня нет опыта. Здесь присутствуют люди, у которых этого опыта более чем достаточно. И, быть может, кто-нибудь из них сочтет возможным этим опытом поделиться. Я сказал, господин герцог. А теперь прошу меня судить.
Было что-то особенное в словах, в выражении лица, в интонациях этого юноши, почти мальчика. Что-то магнетическое и завораживающее. Даже владетель Корнельский вдруг поймал себя на том, что вслушивается в его речь, всматривается в его лицо без намека на то, что можно прервать, оглушить окриком, силой принудить Себастьяна к молчанию. К покорности. К удушливому бормотанию и позорным попыткам оправдаться.
Мастер Ариолан Бэйл смерил Себастьяна долгим взглядом и наконец произнес:
– Господа судьи. Я присоединяюсь к словам мастера Мельмота. Позвольте нам отправиться в плавание. Я не беден. Если нужно, я изыщу любые средства. Если нужно, я отдам все, что есть у меня и моих верных друзей.
– Я бы тоже не прочь прошвырнуться по ужасным местам моей молодости, – отозвался Жи-Ру.
