— Что скажете вы, если одна из нас — я, например, — отправилась бы переодетая на розыски? Я отлично умею представлять здешних женщин и говорю на их языке. Я бы узнала, где Грэс, а вы тогда поехали бы за ней с солдатами.
— Этот план невыполним, но… знаете ли вы, что сталось с тем молодым человеком, который был здесь два месяца тому назад и которого вы называли Томом?
— Я именно о нем и думала. Один из его родственников, индусский раджа, оставил ему значительные владения в Центральной Индии. Мы нашли в нем большую перемену. В Англии он был влюблен в Грэс. Почему вы спросили о нем?
— Потому что недавно услыхал такую романтическую историю, что с трудом поверил ей. Речь идет о новом радже — англичанине по происхождению. Управляемое им государство — нечто вроде земного рая, где два или три поколения уже прожили при самых образцовых законах. Последний раджа, философ и мудрец, назначил преемником одного из своих родственников, дав подданным надежду, что он сам вернется на землю в образе своего наследника. Этот вымысел имел полный успех, и молодого раджу встретили с восторгом. Само собой разумеется, он на нашей стороне. У него повсюду шпионы, и одному из них, переодетому факиром, удалось проникнуть в Меерут. Вот уже час, как наш генерал допрашивает его. Я думаю переговорить с задержанным, когда он выйдет, и дать ему поручение к его господину.
— Это Том! Я уверена, что это Том! Мне хотелось бы видеть этого факира. Как приятно было бы принести маме хорошее известие!
— Подождите немного, я сейчас вернусь.
Трикси ждала в тишине, не смея сообщить никому о надежде, зародившейся в сердце. Родители спали. Доктор не уходил.
— Обоим лучше, — говорил он, — но я боюсь минуты, когда они придут в себя.
Девушка вышла из палатки. Солнце еще не показывалось из-за горизонта, но по небу уже разливался свет, и ночной ветерок улегся. Она думала о веселых утренних прогулках былых дней, о знакомых, принимавших в них участие и теперь уже умерших, павших жертвой возмущения. Вдруг, к собственному изумлению, Трикси рассмеялась от всей души. Поводом к такому взрыву веселости был подходивший к ней человек высокого роста, закутанный в полосатый белый с красным плащ, с палкой в руке.
— Я не думал, что вы меня узнаете, — сразу сказал он с легкой досадой. — Генерал принял меня за злоумышленника.
— Но к чему этот маскарад?
— Я отправляюсь с факиром. Ведь мы решили, что один из нас пойдет на розыски Грэс.
— Вы… вы… Берти!
И Трикси залилась слезами. Берти приблизился к ней, глубоко тронутый.
— О чем это вы? — спросил он. — Вы, такая храбрая!..
— Не спрашивайте, — проговорила она рыдая. — Я вспомнила прошлое, когда мы были так счастливы! Берти!.. Берти!.. Вы будете осторожны?
— Постараюсь!.. Не время теперь говорить о себе, мисс Трикси. Но дайте мне вашу ручку и позвольте сказать, что вы для меня…
— Нет, Берти, нет! Возвращайтесь здравы и невредимы, и тогда увидим! Но скажите, что вы узнали об этом факире и о Томе?..
— Он принес вашим родителям эту записку, писанную на тоненькой бумажке, вложенной в середину пера так, чтобы ее, в случае крайности, можно было проглотить.
Трикси развернула бумажку и радостно вскрикнула. Письмо было следующего содержания:
— Кроме того, посланный принес письмо к генералу, где его убедительно просят прислать человека, достойного доверия, и советуют переодеться так, как я сделал с помощью факира.
— Когда вы отправляетесь? — спросила Трикси, стараясь казаться твердой.
— Лучше выйти из города ночью, когда нас никто не увидит. В деревне наряд священных особ гарантирует нам почтение со стороны населения.
— В таком случае зайдите позавтракать с нами. Посмотрим, узнают ли вас другие.
Опыт удался. Увидав странную фигуру в дверях палатки, молодые девушки вскочили с криком ужаса, и Трикси не совсем легко было убедить сестер, что пришедший не кто иной, как их друг Берти. Она с радостью сообщила полученное известие отцу с матерью. Возбуждение леди Эльтон улеглось, генерал понемногу пришел в себя. Они встретили Трикси, как солнечный луч.
— Если мне удастся благополучно увезти всех вас отсюда, я все-таки не прощу себе, что подвергал вас такой опасности.
Он постоянно повторял эти слова в грустные дни, потянувшиеся за уходом Берти. Жена и дочь напрасно доказывали ему, что он заблуждался не больше других. Он отвечал неизменно:
— Мне следовало знать то, чего я не знал. Я уже не способен занимать свой пост и подам в отставку!
При мысли о «непростительном безумстве», — как он называл свою уступчивость, — им овладевало отчаяние.
