Наследница полностью

Судебный заступник сердито поджал губы, а потом процедил в мою сторону:

– Что он имеет в виду?

– Мы прятались в шкафу, – не дал мне открыть рот беспечный сообщник. – Было мило и очень тесно. Правда, родная?

Меня передернуло.

Кастан скрипнул зубами и, сцепившись с Владом яростным взглядом, мягким голосом, говорившим о крайней степени раздражения, попросил:

– Анна, оставь нас на минуту.

– Не собираюсь я никуда уходить, – возмутилась я. – Ты мой лучший друг! Вместо того чтобы осуждать, ты можешь меня поддержать и помочь разобраться в том, что случилось.

Никто не пошевелился и ничего не ответил. В воздухе разливалось физически ощутимое напряжение. Казалось, что мужчины, отбросив манеры и цивилизованность, собирались сцепиться, точно бойцовые петухи.

– Выйди, Анна. Кажется, нам действительно есть что обсудить, – разорвав с противником зрительный контакт, мягко улыбнулся Горский.

Когда я не сдвинулась с места, он спокойно приблизился, осторожно сжал мой локоть и вывел из комнаты, точно малого ребенка. Перед моим носом закрылась дверь.

Конечно, подслушивать было просто отвратительно, да и не занимались подобной пошлостью благородные, хорошо воспитанные нимы, но я схватила со столика фигуристую вазу и, прислонив к двери, прижалась ухом к донышку. Голоса доносились гулким эхом, точно из колодца.

– …Разве ты не видишь, что она не та Анна, которую мы знали? – Влад говорил холодно и отстраненно. – Она похожа на ребенка, который пытается понять, как быть взрослым. И, говоря откровенно, я начинаю сильно сомневаться, что прежняя Анна когда-нибудь вернется.

– Ты не видел ее в первые дни после пробуждения, тогда она действительно походила на лунатика, – зло процедил Кастан. – Сейчас она в порядке и должна нести ответственность за свои поступки.

– Я не лекарь, но даже мне очевидно, что она явно не в порядке! Или ты считаешь это нормальным хвататься за перо и записывать странные фразы каждый раз, когда что-то выбивает ее из колеи? Поэтому просто позволь Анне делать то, что ее душе заблагорассудится, иначе она окончательно свихнется. Она ищет твоего одобрения, поддержи ее как лучший друг.

Не зря люди говорили, не подслушивай чужих разговоров, иначе не жалуйся, что узнал о себе горькую правду. Они видели меня сумасшедшей. Я даже не испытывала злости, только чудовищное, горькое разочарование.

– Суним Горский, да ты неравнодушен к Анне! Что ты испытываешь? Жалость и вину за то, что она пыталась совершить самоубийство?

Вина, жалость, самоубийство. Какие ужасные, уродливые слова! Как они поместились в одной короткой фразе? Между человеком, чудом выжившим после несчастного случая, и человеком случайно выжившим после самоубийства, лежала бездонная пропасть, и я внезапно перенеслась с одной стороны – на другую, позорную.

Я отшатнулась от двери. Ваза выпала из ослабевших пальцев, звонко цокнула о пол и развалилась на две половинки, словно разрезанная ножом. Привлеченный шумом, Влад выглянул в коридор и, увидев меня, судя по всему, бледную, как полотно, изменился в лице. Из-за его плеча меня с ужасом разглядывал Кастан, видимо, уже сожалевший о случившемся разговоре. Было необязательно обладать методами дедукции, чтобы понять, что я подслушивала.

Судебный заступник дернулся в мою сторону, но я остановила его движением руки и, отчего-то глядя на Влада, как будто именно ему мне было важно доказать, как сильно они оба ошибались, спросила:

– Ты думаешь, я пыталась наложить на себя руки? Как это вяжется со словами, что твой лучший поступок – оставить меня? Твой лучший поступок – подтолкнуть меня к самоубийству?

– На самом деле, никто точно не знает, что произошло на том мосту. Мы можем только предполагать. Я не считаю, что ты прыгнула в воду сама.

Слушать его не было сил. К глазам подступили слезы. Не желая показывать слабости, я резко развернулась, а потом бросила через плечо:

– Лжец.

Дознаватели в юбках