Первые дни лета не пришли, а обрушились на столицу тяжелой жарой. Воздух был горячим, словно подернутым оранжевой дымкой. Казалось, что день и не день вовсе – длинный сон, а каменные раскаленные улицы, испуганные солнцем люди, измученные кони и душные кареты – все это происходило не наяву, а в душном сне под толстым-толстым одеялом.
Однако в портняжной лавке «На Боровой» от жары не страдали, скорее, наоборот, изящно замораживали несчастных клиенток, желавших получить наряд от портного, обшивавшего королевскую семью.
Стоя на специальном возвышении, точно на сцене, окруженная белошвейками и завернутая в отрез бирюзового шелка, я с тоской поглядывала на потолок, откуда мне злорадно подмигивал голубоватый кристалл, охлаждающий воздух.
– Нима Анна, немедленно прекратите крутиться! – строго одернула меня Глэдис, сидевшая за столиком и спокойно попивавшая дешевый травяной сбор из недешевого маримского фарфора.
В ее голосе еще чувствовалась болезненная хрипотца, характерная для людей, перенесших горловую жабу и не долечившихся из-за неуемной энергии, накопленной за дни постельного режима и требующей срочного выхода. Другими словами, Глэдис толком не выздоровела, все еще сморкалась в вышитый носовой платок, деликатно отворачиваясь в сторонку, и местный холод вкупе с уличной жарой вполне могли вылиться в новый виток болезни.
– Глэдис, ты знаешь, что такое дрожь? – простучала я зубами, с трудом сдерживаясь от того, чтобы растереть плечи. – Дрожь – это самопроизвольные сокращения мускулов для согревания внутренних органов и тела в целом.
Последовала долгая пауза. Белошвейки непонимающе переглянулись, Глэдис выразительно моргнула. Признаться, я сама находилась в недоумении, почему совершенно не помнила портняжной мастерской, где при входе среди подкрашенных гравюр любимых клиенток висел мой собственный портрет, зато с легкостью продекламировала определение из академического курса анатомии.
Глэдис изогнула брови, и в ее подчеркнуто-вежливом молчании читалось: «А?!»
– Другими словами, я до смерти замерзла и не дергаюсь, а согреваюсь, – закатила я глаза.
– Расслабьтесь, – последовал сухой ответ. Дуэнья отхлебнула горячий чай.
– Не понимаю, ты-то на меня чего злишься? – не утерпела я.
– Как вы позволили поселить себя вместе с тем человеком? – выплеснула она нагнетенное возмущение, но тут же покосилась на белошвеек и прикусила язык.
– Для конспирации. – Я помолчала, посмотрела в ее сердитое лицо с покрасневшим от бесконечных сморканий и, конечно же, от холода носом и напрямик спросила: – Ты тоже согласна, что не было никакого несчастного случая? Что я сама?
Глэдис замерла на секунду, отставила чашку и приказала белошвейкам:
– Милые нимы, оставьте нас на минутку.
Когда она хотела, то могла выглядеть очень властной. Когда девушки послушно вышли и за последней тихо прикрылась дверь, Глэдис, неслышно, точно не ступая на пол, подошла ко мне. Она встала близко-близко и, оглянувшись через плечо, точно проверяла, не подслушивал ли кто-нибудь, страстно забормотала:
– Я не знаю, что случилось на мосту, но знаю с детства вас. Вы бы скорее разрушили этот мост, чем спрыгнули с него!
– Скажи? – Я схватила ее ледяные руки, и от резкого движения из отреза шелка, какому надлежало стать модным платьем, в разные стороны немедленно полезли булавки, и гладкая ткань соскользнула с груди, я едва успела ее перехватить. – Мы, Глэдис, теперь в тандеме!
– Вы о чем? – с вежливой улыбкой уточнила дуэнья.
