— Отец, когда бросил её… в общем, она ушла сюда. И отрезала себе язык и хвост, чтобы разучиться обращаться в лису и говорить по-звериному. Она пришла в стойбище со мной на руках, и меня отец взял, а её прогнал снова. А она надеялась, что человеком он её не прогонит. С тех пор так и живёт тут. Три раза отец приходил просить прощения, когда понял, что натворил. Первый раз она облила его водой. Второй — осыпала горящими углями. Третий — затравила собаками. Каждый раз она меняет тропы сюда, но он всё равно находит. Хорошо, что не нашёл сейчас: в четвёртый раз она хочет напустить на него пчёл, а после такого не выживают.
— Ужас какой, — искренне ответила я.
— Да ладно. Нас, кийну, обычно топят в реке при рождении, а родителей высылают так далеко, как они смогут убежать за сутки: пересекут границу клана — их счастье, не успеют — застрелят из лука. Такие правила.
— Так ведь любовь…
— Какая может быть любовь в таком мире? — хмыкнул кийну. — Любовь — это для слабых телом, сильные — тела покупают и продают.
— Ерунда это всё, — я даже вскипела от возмущения. — Без любви и жить-то на свете незачем.
— Вот и мать моя так считала, и посмотри, что стало с ней. Хватит болтать, пошли уже, скоро рассвет…
Кийну пошёл вперед бодрой рысью, не оглядываясь. А я оглянулась: на крыльце стояла высокая светловолосая женщина и махала платком вслед белому лису. По щекам её текли слёзы. Или мне просто показалось в неверном лунном свете?
________________________________________________________________________________________________________
Медвежьи лапы не предназначены для долгих переходов по дороге. Подушечки пальцев потрескались и болели, ладошки саднили, пустой живот болтался туда-сюда как пустой верблюжий горб. И постоянно хотелось пить. И чего мне не сиделось в библиотеке? На кой-чёрт мне нужна была эта куртка? Пусть бы подавился ею гопник пучеглазый! Я оглянулась по сторонам: дед Алтынбек дрыхнет в седле, на коне, покрытом клочьями чёрной зимней шерсти, мерно трусит рядом с кибиткой чёрт в цыганском обличье и треплется с Орон, обиженный мальчишка-кийну уехал к Бабе Яге вперёд и что-то ей напевает, а она улыбается и кивает ему. А сзади обоза плетусь я, всё больше отставая от пегого хвоста басурманской лошади. И не крикнешь же, не позовёшь: и дети проснутся, заплачут, и лошади понесут.
И тут, на счастье, Яга подняла руку, как командир спецназа, мол, ша. Стоим. Все замерли. На ухо мне села цикада, и я бы её сожрала, но не успела:
— Город впереди, — тихо сказала Яга.
— Нету тут никакого города. Морок — да, не город, — тоном эксперта заявил Сэрв. — Я уж знаю.
— Ты двадцать лет с головешками горелыми обнимался, рыбу сырую ел, да водоросли. Молчи уж, — отрезала бабка. — Вижу, какой это город. Как знала: повстречаешь мурмолку — быть беде!
Только Сэрв попытался что-то возразить, как заговорил Алтынбек. И сказал всего два слова:
— Город Грехов.
Да ладно! Это мы шли, шли по Руси-матушке, и набрели на Син-сити?! И ка-ак сейчас выскочит из кустов Брюс Уиллис, да ка-ак треснет Мики Рурка по кумполу! Эй, а чего все приуныли-то?
Кийну подъехал на козле, зашептал мне:
— Плохой это город, очень плохой. Там каждый второй — убийца, каждый первый — вор. Есть там ничего нельзя — отравят, пить — нельзя. В простыне — иглы отравленные, коней сведут и продадут в ту же ночь. С кого — шкуру сдерут, да на тронную обивку пустят. Кого — на мясо освежуют, продадут местным людоедам. Мужиков покрепче отправят в каменоломни, старика со старухой наших — потешать публику в гладиаторском цирке… Ты поживёшь ещё, наверное. Будешь в клетке сидеть, народ веселить.
— А ты?
— А меня распнут, как противный всякому закону плод союза лисы и человека.
— Так давайте объедем этот город!
— Не всё так просто. У города этого нет места. Как и бродячий Город Света Авалон, как морской город Тир-на-Ногт, Город Грехов бродит с места на место. Если уж он перед тобой появился — всё. Можешь ехать в любую сторону, всё равно будешь приближаться к Городу, пока не въедешь внутрь. А там — ибо нож, либо яд, либо рабский рынок.
— И что, никак нельзя спастись?
— Да можно… Рассмешить надо местного правителя, Давиула. Но, видишь ли, он слеп и глух, а пищу ему разжёвывают и кладут в рот специально обученные рабы. Травятся, конечно, штук по сто в год, зато Давиул уже лет двести царствует.
— Да, задачка.
— Баба Яга, может, что придумает. Моя смекалка тут не работает. Да и боюсь я до ужаса.