А бабка, кажется, и вправду смекнула, что делать: мы недавно проезжали деревеньку одну, так Яга туда галопом Алтынбека отправила, отсыпав ему из мешочка знатно денежек. Ороново, небось, приданое. Потом кийну позвала, пошептались они, и он в лес побежал. Потом позвала Орон. Та всплакнула, но покорилась, ушла куда-то со своим цыганом. А ко мне бабка сама подошла.
— Удачно, — говорит, — что ты у нас давно не стриглась.
— Что за шутки, дама преклонного возраста? — ответила я, обидевшись.
— Никаких шуток. Видишь — речка.
— Ну вижу. Ручей.
— Пойди, вымойся очень тщательно, встряхнись, чтобы шкуру просушить, — и назад.
Делать больше вот сейчас нечего! Нас тащит в Город Грехов, а я мыться иду. Это зачем? Чтобы шкуру подороже продать, когда меня с неё снимут кривым охотничьим ножом, возможно даже заживо? Логично, что. И я, конечно, вымылась. Я плескалась и полоскалась, вымывая из себя пепел разрыв-травы, вонь русалочьего озера и пыль дорог. Я чистила уши и даже зубы, жуя палочку дикой яблони, найденной неподалёку. Я съела три больших птичьих яйца, наверное, лебединых. Если так — прошу простить, лебеди. Нашла мяту и натёрла ею подмышки. Всё, красотка!
Яга тоже оценила, велела мне присесть чистой попой на чистую травку, и намазала все подушечки лам барсучьим жиром из баночки, и велела сохнуть. Тем временем прискакал Алтынбек, везя какие-то тюки и шест с сотней ленточек на нём. Вернулись цыган и ханская жена. Но в каком виде?! Не знаю, как он уж там колдовал, только волосы Орон, и так чёрные, стали ещё чернее, губы заалели, на ней появилась пышная цветастая юбка и алая блузка, а на шее — штук двадцать монисто, под стать бесчисленным браслетам на руках. Ушла в лес степнячка, вернулась — ромала.
— Ай-нанэ-нанэ… — изумлённо прошептала Яга. — Ты, мурмолка, справился даже лучше, чем я думала. Ступай, поколдуй над девчонками.
И цыган послушно полез в кибитку. Вытащил оттуда спящих, запеленутых в тряпки новорожденных девочек, заплясал, забегал вокруг них с гитарой, пару раз крикнул гортанно: глядь! — вместо детей лежат на траве три брёвнышка с грубо вырезанными глазами и ртом. Чисто семейные идолы, домовые, что избу берегут. Орон их бережно подняла, и уложила в кибитку — глаза её были полны слёз, но она не плакала. Видно было, что Сэрв потратил кучу времени, чтобы навести такие густые дымные тени на это кукольное личико, так куда там плакать? Во все времена женщины душили в себе чувства, чтобы макияж не портить. И эта не была исключением.
Тем временем бабка с Алтынбеком разбирали тюки. В них оказались всякого сорта ткани: дорогой хорезмский шёлк (откуда я знаю-то?!), бархат скарлатный, то бишь — алый, синий, пурпурный, жёлтый и зелёный. Ситец в цветочек для рубах, синий сатин — для сарафанов, батист для белья да холсты для мешков. Тесьма всякого рода — мотками. И ленты, конечно, да ещё полведра бубенцов да колокольчиков, что гавкали друг на друга беспрестанно.
— Ну что, девица-поляница, пришло время принарядиться! — Баба Яга нахлобучила мне на голову видавший виды детский картуз, подпоясала красной верёвкой с кистями, а на шею платок повязала — пёстрый, яркий.
— Вот, теперь будешь ты у нас медведь балаганный, именем Потап.
— Так я же девушка!
— Ты вниз-то посмотри, девушка! Это ты внутри девушка, а снаружи — медведь молодой. Так что привыкай к картузу и имени…
— Баб, баб… Яга!
— Ну чего тебе?
— А почему балаганный?
— Потому что мы — бродячий балаган. И кибитка в поле чистом — это наш привычный дом. А так-то мы — таланты, но просты и доступны, перед всяким выступить готовы. Хоть спеть, хоть сплясать, хоть неприлично обозвать…
Я поперхнулась палочкой, которую жевала до сих пор:
— Так мы цирк, что ли?
— А что такое, по-твоему, цирк? — спросила Яга. Я ответить не успела. Подошедший Алтынбек дробно рассмеялся, обнажая мелкие жёлтые зубы и наставив на меня свою седую бородку, ответил на вопрос, как он думал, Яги:
— Цирк — это где гладиаторы друг друга мечами рубят, где их зверями травят, да где колесницы гоняют по кругу. А мы — балаган.
Интересное дело, а откуда в средневековой Руси — цирк? Гладиаторы там всякие? Точно, Город Грехов. Фоменковград. Лженаучбург.
— Ы-ы, — сказала я, демонстрируя понимание. Старшее поколение пошло обтягивать кибитку тряпками, мастерить коням попоны да плюмажи, рвать ткань на флаги и вешать их на палки, которые воткнули в кибитку как попало, наподобие китайского уличного театра. В тот момент, когда Алтынбек гримировался в Чингиз-хана, вернулся кийну. И привёл за собой стаю волков, которых бабка срочно отправила мыться, потом расчесала, побрызгала настойкой грецкого ореха, от чего они стали похожи на пятнистых собак, и нацепила на каждого цветной платочек. Волки поворчали, но кийну их быстро утихомирил. Сам он переоделся в костюм обычного деревенского пацана, если в местных деревнях носят плисовые шаровары в зелено-фиолетовую полоску, оранжевые жилетки, да турецкие тапки с вышивкой.
В целом вид мы производили дикий. Бабка собрала совещание: