— Каждый играет свою роль, — вдохновенно вещала бабка из-за решётки рано утром, когда солнце только-только зарозовело на горизонте, — Путяту мы оставляем тут, под охраной Алтынбека. Беглый солдат, мурмолка, парень и мы с поляницей отправляемся во дворец и излагаем легенду о золоте.
— Какую легенду?
— Всю ночь не спала, сочиняла! — похвасталась бабка. И начала рассказывать.
Если говорить коротко, то это был пересказ сказки про Али-Бабу и сорок разбойников. Якобы, мне удалось подслушать — мне, то есть Осману Шарифу, — тайное слово для доступа в пещеру бандитов, где они складывали награбленное. И награбленного там столько, что можно отстроить второй Магриб. Место пещеры предполагалось указать там, где мы заночевали в окружении шакалов: и далеко, и правдоподобно. Слово бабка не придумала, но я, помня сказку чуть ли не наизусть, предложила традиционное:
— Сезам, откройся!
— Гениально! — похвалила меня бабка, и продолжила врать. Она наплела, что, мол, мертвец нужен, чтобы открыть ворота, что безъязыкий кочевник только и может пройти комнату страха и не закричать от ужаса. После чего он может передать ключ горбуну, который, сильный как все горбуны, сдвинет засов третьей комнаты. Затем придёт черёд воина биться с призраками. В четвёртой комнате юркий мальчишка пролезет по узкому лабиринту и разобьёт кувшин с джинном, который будет заговорён бабкой, после чего Осман Шариф — я, то есть, — произнесёт заветное слово. Это, своего рода, чёрный ход в сокровищницу, потому что разбойники пользуются другим, прямым, но его, увы, отыскать не удалось.
— Мудрёно, — с сомнением сказал Сэрв. — Не поведётся эмир.
— Поведётся, никуда не денется, — сказала Яга, продолжая догрызать орешки в сахаре. — И не таких мудрецов дурила я. Доверьтесь бабушке, не стройте из себя младенцев, которых испугала тень на стене…
Она бы ещё долго распиналась, но тут дверь в наши покои распахнулась настежь, и в проём ворвался худой высокий старик с длинной белой бородой.
— Возлюбленный брат мой Омар Шариф! Обними же меня после тридцати лет разлуки! Это я, твой брат Умар Шариф!
И дед накинулся на меня, как тигр на быка — закогтил и не выпускал. Мне не понравились его глазки — маленькие и бегающие, которыми он успел обшарить всё помещение, прежде чем заключить «возлюбленного брата» в удушающие объятия.
Я отстранила его и произнесла довольно сухо:
— Не помню, чтобы мы дружески расставались.
— Ай, кто старое помянет — тому глаз вон! — жизнерадостно и неискренне воскликнул дед, и снова полез обниматься.
— Я слышал, отец-таки доверил тебе сокровище? — доверительно прошептал он мне на ухо, брызжа слюной. — Я так и знал.