Потом нас всех развели, и только у первого каскада я поняла, что значил крик. Первый каскад состоял из шести мелких бассейнов для ног с чередующейся температурой, от холодных до чуть ли не кипящих. Прислужницы водили меня от одного к другому по какой-то сложной методике. В каждом я стояла по тридцать секунд, считая, как Центр управления полётами при запуске корабля:
— Шестьдесят-и-один, шестьдесят-и-два…
Следующий каскад был для кистей рук. Там меня усадили на плетёный стульчик и носили от бассейна к бассейну. Третий каскад — для ног до колена, четвёртый — для рук до локтя, пятый — сидячий, шестой — лежачий, седьмой (тут мне сменили рубаху на чистую) — спа для головы с массажем и маслами. Восьмой каскад — души разной интенсивности, девятый — ароматерапия маслами и лёгкие обрызгивания. Десятый — контрастные души морской водой, одиннадцатый — три хрустальные бочки с водой горных ручьёв. К двенадцатому каскаду я была уже распарена как булочка пян-се, которые продают напротив библиотеки имени Ленина. Но банщики не унимались: на двенадцатом каскаде меня последовательно били мешками с мыльной пеной и обливали из ковшиков настоями трав. Тринадцатый каскад был чередой массажей, после которых меня погрузили в бассейн с водой температуры тела, в котором мелкие рыбки принялись очень щекотно обкусывать с тела мёртвую кожу. Четырнадцатый каскад представлял собой бассейны от самого глубокого до самого мелкого, где трудились банщицы, стеревшие с меня последние крупинки грязи и ороговевшей кожи. Я скрипела как новый сапог. Шрамы почти зажили, но последняя банщица, цокая от изумления, нанесла на них моментально впитавшийся зелёный гель. После чего меня закутали в халат размера так шестидесятого, на голову навернули махровое полотенце, поставили рядом столик с чаем и холодными напитками, горкой нарезанных фруктов и лавашом с мёдом. Я налила половину пиалы вишнёвого сока, разбавила водой, залпом выпила — и вырубилась. Последней мыслью было то, что баранинки по-эмирски я так и не попробую.
— Вставайте, госпожа! — я пошевелила рукой и услышала звон. Талию и лицо будто стянуло. Заколдовали? Связали? Пошевелила ногой — тот же звон.
— Сволочи! Снимите кандалы! — вскочила я с лежанки. Обе мои прислужницы валялись на полу, опасаясь, видимо, что я их прибью. И было, за что! Пока я спала, меня умастили маслами и духами, уложили волосы, нацепили браслеты на руки и ноги, на шею — ожерелья, одели меня в традиционную одежду женщины-туарега, а главное — расписали лицо! Не подумайте, что я не умею краситься: знаю и про двенадцатиступенчатый корейский подход, и про трёхступенчатый русский. А уж размалёванных как клоун Пеннивайз простушек в Москве — как грязи. Но! Посередине лба у меня шёл синий пунктир с ромбами, проходивший по носу, верхней губе и подбородку. На щеках красовался узор из ромбов и треугольников, нанесённый розовой краской, а под глазами кто-то рассыпал два ведра чёрных родинок-веснушек. Само собой, глаза были обведены жирнющими чёрными стрелками, а на веки наклеили ресницы из шерсти верблюда такие могучие, что я, захлопав глазами, смогла бы взлететь.
— Немедленно смыть! — заревела я диким быком, но было поздно: ударил гонг, на пороге вырос распорядитель-туарег, завёрнутый в чадру, и скомандовал моим прислужницам:
— Ведите госпожу.
Меня аккуратно, но крепко взяли под локотки, и отвели в зал, где за общим столом сидела наша гоп-компания, эмир, его жена, несколько сановников с жёнами или дочерями, некоторые — без. Меня усадили по левую руку от эмира, и его супруга нехорошо на меня зыркнула. Мне было не до неё, честное слово: банные каскады превратили моё тело в медузу, а мозг — в желе. Меж тем, посмотреть было, на что.
Прямо по центру дастархана возвышался вовсе не ягнёнок — а здоровенный баран, килограммов на шестьдесят. Гости брали уже заранее нарезанные куски не голыми руками, а сложенными пополам кусками лепёшки. Для меня же было приготовлено отдельное блюдо: я видела, что дюжий негр что-то там режет в тазу, но и представить не могла, что на золотой тарелке мне поднесут глаза, мозг и щёки «ягнёнка».
— Благодарствую, — промямлила я.
— Какой почёт, какое уважение! — зашуршали, как старые целлофановые пакетики, мои соседи. — Какой восторг! Какое умиление!
Я решительно протянула блюдо жене эмира:
— Уважаемая! Вся честь того, что я сижу здесь, принадлежит тебе. Ибо только потому я не лишилась от счастья ума и жизни, лицезрея твой облик, что надеялась преподнести тебе этот дар!
Гости умолкли. За столом воцарилась такая тишина, что пукни кто-нибудь — сразу бы было понятно, кто это сделал. Эмирица (эмирка, эмиресса, эмира?) подняла смеющиеся глаза на супруга, взяла правой рукой блюдо с бараньими запчастями, и спросила у Осейлы:
— Не удержался, разболтал, кто я?
— Ни словом не обмолвился, дорогая! — та только фыркнула.
Я, честно, делала вид, что всё понимаю, и честно старалась не уснуть. Эмир молчал, а эмира протянула руку, на которую из-под крыши плавно спланировала птица-лира. Вцепившись когтями в предплечье, она принялась охорашиваться.