Наследница Ильи Муромца полностью

«Как эмире не больно?», подумала я, но не успела раскрыть рот, как птица-лира начала линять. Опал пышный гнутый хвост, посыпались белоснежным дождём перья, тельце, голое и розовато-серое, скукожилось чуть не в пять раз, и тут же обросло новыми перьями: синими сверху, оранжевыми — по брюшку. Удлинился клюв, появились белые точки поверх синего — будто кто провёл по белой малярной кисти против ворса: трррр! И вот вместо птицы-лиры сидит на руке эмиры зимородок, а на полу тает кучка белых перьев.

Эмира взмахнула рукой — зимородок вспорхнул и улетел вверх. А в тонком разрезе между бурнусом и рукавом рубашки блеснуло вдруг чистое долото. Рука Судьбы!

— Одной тайной меньше, — махнул рукой эмир. Я глазам своим не могла поверить: то, за чем мы так долго скитались, само нашло нас. Только одна загвоздка: как, потеряв Клинок, всех птиц-лира, свободу и волю, мы можем выторговать помощь венценосной семьи Магриба.

— Дура! — яростно прошептала мне в ухо Полина-поляница. — Мутабор!

Сами подумайте: только что у нас отобрали всё, и тут такой подарок. Если мне не изменяет память, принц Заариф и его друг Саид сгинули в песках после того, как колдун Мутабор подарил принцу какую-то коробочку с загадочным порошком. Так… Что там было у нас в сказочке «Калиф-аист», которую я в детстве боялась до дрожи? Сейчас-сейчас. Сейчас. Ага!

«— Великий государь, — сказал он. — Боюсь, что мы не к добру развеселились. Ведь нам нельзя было смеяться, пока мы обращены в птиц.

Тут и калиф забыл о веселье.

— Клянусь бородой пророка, — воскликнул он, — это будет плохая шутка, если мне придется навсегда остаться аистом! А ну-ка припомни это дурацкое слово. Что-то оно вылетело у меня из головы.

— Мы должны трижды поклониться на восток и сказать: «My… му… мутароб».

— Да, да, что-то в этом роде, — сказал калиф. Они повернулись лицом к востоку и так усердно стали кланяться, что их длинные клювы, точно копья, вонзались в землю.

— Мутароб! — воскликнул калиф.

— Мутароб! — воскликнул визирь.

Но — горе! — сколько ни повторяли они это слово, они не могли снять с себя колдовство.

Они перепробовали все слова, какие только приходили им на ум: и муртубор, и мурбутор, и мурбурбур, и муртурбур, и мурбурут, и мутрубут, — но ничто не помогло. Заветное слово навсегда исчезло из их памяти, и они как были, так и остались аистами.

Печально бродили калиф и визирь по полям, не зная, как бы освободиться от колдовства. Они готовы были вылезти из кожи, чтобы вернуть себе человеческий вид, но все было напрасно — аистиная кожа вместе с перьями крепко приросла к ним. А вернуться в город, чтобы все видели их в таком наряде, было тоже невозможно. Да и кто бы поверил аисту, что он — сам великий багдадский калиф! И разве согласились бы жители города, чтобы ими правил какой-то длинноногий длинноносый аист?»

Память наша содержит всё в точности, и если уж я прочитала сказку Гауфа о том, как калиф стал аистом и женился на сове, то помню её дословно. Просто вытащить этот текст сложно, если, конечно, у вас в голове не поселилась ещё одна сущность. Вроде Полины-поляницы.

— Эй, это не я поселилась в твоей голове, а ты — в моей! — возмутилась поляница.

— Физически — да, — парировала я, — но это же ты копаешься в моей памяти. Вильгельм Гауф ещё не родился, а потому и сказку ты знать не можешь.