Он повесил трубку. Конлан Леннарт, мастер тайных операций. Я немного посмеялась и сделала себе бутерброд с олениной.
Покончив с сэндвичем, я достала листок бумаги, написала на нем «Потенциальные заказчики» и подчеркнула.
Во-первых, нынешний обладатель сундука. Похоже, он здорово перепугался, когда убили пастора Хейвуда, и нанял Джаспера замести любые следы, способные привести расследование к нему.
Во-вторых, первоначальный владелец сундука. Если сундук был украден, прежний владелец мог искать наводки, кто его забрал.
В-третьих, некто, желающий заполучить сундук для себя.
Пока что все ниточки вели обратно к охотникам за реликвиями или к коллекционерам. Все, кто работал на любую из церквей, отпадали. У них был свой метод ведения подобных дел, и они никогда о нем не распространялись. Если бы им нужен был сундук, они бы наняли не Джаспера.
Телефон стоял напротив меня. Прошел почти месяц с нашего последнего разговора с Кейт. Мне очень хотелось позвонить домой.
Нет, нельзя.
Телефонная компания заверила меня, что обратный звонок был невозможен, но риск все равно оставался слишком велик.
Мне нужно было вернуться обратно в Улей. На свою вылазку Джаспер взял с собой двоих, которых наверняка просветил о своей работе. Кто-то в Улье должен был об этом знать.
Одеваться было непросто. Я прошла через это на чистой воле и отправилась в конюшню. Густые тучи, беременные дождем, заволокли небо. Воздух был неподвижным и влажным, пропитанным удушающей жарой. Скоро начнется шторм.
Тюльпан стояла в своем стойле, но ее морда снова была в крови, а значит, она явно отправлялась погулять с утра.
— Ты это видела? Идеальная кормовая смесь. Овес премиального качества. Вкуснющее сено. Неужели так сложно набить себе брюхо ими?
Тюльпан фыркнула в ответ. Я почистила ее, оседлала и мы тронулись в путь.
Мой бездомный приятель все так же сидел на своем посту, на перекрестке, выглядя голодным и несчастным. Я проехала мимо него, снова купила пару здоровенных калачей в киоске, и привезла ему один. Он смотрел на меня так, словно я была коброй Софии, но, тем не менее, принял горячую выпечку.
— Скоро пойдет дождь, — сказала я. — Тебе стоит найти укрытие.
Он как всегда не обратил на меня внимания.
Методистская больница была моей первой остановкой. Я сидела у кровати Дугласа, держала его вялую руку и смотрела, как жидкость медленно капает из его капельницы.
Он был хорошим парнишкой. Смелым, добрым. Он пытался защитить кого-то, кто был меньше и слабее его, даже зная, что это ему навредит. Он пытался защитить меня, хотя совсем меня не знал и ничего не был мне должен. В его короткой жизни было мало поводов для радости.
Мне очень хотелось, чтобы он выжил, но все, что я могла сделать — это сидеть у его постели и смотреть на него в бессильной ярости. Я помнила, как точно так же сидела за решеткой камеры в цитадели Молоха, и смотрела, как люди вокруг меня гнили заживо. Избитые, измученные, грязные, они сдавались. У них не было имен и воспоминаний. Они не жили, а существовали в агонии, желая умереть.
Было почти невозможно убить надежду в человеческих существах. Она неудержимая часть нашего духа. Надежда поддерживала нас, но, сидя посреди этого моря человеческих тел, я с абсолютной уверенностью знала, что их надежда умерла. Я видела, как они страдают, и плакала, чтобы не дать беспомощной ослепляющей ярости разорвать меня на части.
Каким бы могущественным ты ни был, жизнь всегда найдет способ ударить тебя ножом и провернуть его в ране. Никто не был неуязвимым.
* * *
Я РЕШИЛА ехать в Улей длинным путем. Дорога заняла у меня лишних десять минут, зато я смогла заехать в «Пекарню Галины». Маленький магазинчик всё ещё был на своем месте спустя все эти годы. Я купила пирожок с клубникой, и пока Тюльпан несла меня по улицам, принялась его уминать, параллельно размышляя о сундуке, божественной твари, чудаковатом оттенке жёлтого, в который кто-то выкрасил ехавшую впереди меня машину… О чем угодно, лишь бы не думать о Дереке.
У меня было много слабостей, и непреодолимая потребность контролировать себя, была одной из них. Меня не волновал контроль над другими людьми. Я не занималась управлением и не делегировала полномочия, когда кто-то другой лучше подходил для задачи, но мне приходилось постоянно держать себя в руках. Вероятно, за этой потребностью стояло множество глубоко укоренившихся психологических проблем, разобраться с которыми смог бы разве что десяток психиатров, но все сводилось к одному: я держала свои эмоции в стороне от своих действий. Я скрывала свои слабости. Даже когда гнев накатывал на меня горячей красной волной, я не отступала. Я никогда не теряла самообладания перед другими людьми, если только они не были членами семьи. Если я кричала, то это был расчет. Если я плакала, то сугубо ради влияния.
