– Наверное, – согласился Эспин. – Давай тогда напоследок поищем его в ближайшем леске. Если не найдём, то отправимся дальше по маршруту. Больше нам тянуть с походом не стоит.
Так мы и сделали. Петляя меж тоненьких стволов голых деревьев, я без устали звала Зоркого по имени, пока голос не осип. Но Зоркий так и не прибежал ко мне.
Во время привала на обед кусок баранины из супа не лез мне в горло, а за ужином я лишь погрызла полпластинки юколы прежде чем лечь спать.
Мой бедный пёсик, мой мохнатик, где он сейчас? Что с ним случилось? Он убежал в лес и заблудился? Кто-то злой встал у него на пути, и теперь Зоркий снова сидит на цепи в чьём-нибудь дворе? А может, в лесу ему встретился голодный медведь и тогда…
От мысли, что Зоркого съели, я невольно заплакала. Повернувшись на бок в волчьем мешке, чтобы Эспин не видел моих слёз, я задавалась вопросом: кто теперь будет ластиться ко мне, кто оближет подбородок и щёки? А кого я буду ласкать и гладить, кому почешу за ушком? И кто отныне будет прижиматься ко мне мохнатым боком, чтобы согреть в морозной ночи?
Не успела я как следует подумать об этом, как моего плеча коснулась рука. Я вздрогнула и повернулась. Эспин растерянно глядел на меня и с минуту собирался с мыслями, чтобы тихо и неуверенно произнести:
– Слушай, на Росомаший остров мы в этот раз точно не попадём. Но когда вернёмся домой, я поручу, чтобы тебе привезли оттуда точно такого же белого пса. Хочешь?
Ещё одну росомашью лайку? Он серьёзно?
– Ты разве ничего не понял? – обиделась я. – Не может быть во всём мире такого же пса, как Зоркий. Он один такой. Другого мне не надо.
Я повернулась на бок и ещё горше расплакалась. Эспин снова попытался приобнять меня, но я дёрнула плечом, ясно дав понять, что не желаю чужих прикосновений.
Зачем сегодня утром я только послушала Эспина? Надо было искать Зоркого в леске лучше и никуда не уходить. Может днём он всё ещё крутился там, а теперь его съел медведь…Какой же Эспин бесчувственный и гадкий! Как он мог предложить мне просто купить вместо Зоркого другую собаку? Неужели его торгашья душа не понимает, что не всё в этой жизни меряется деньгами? Нельзя просто так выписать чек и получить взамен верного друга. Нельзя купить любовь и ласку. И нельзя полюбить за одни лишь подарки и банковский счёт.
Предложение Эспина ужасно меня рассердило. Лучше бы он ничего не говорил и не предлагал. Даже Брум понял, как сегодня мне плохо, и потому за весь день даже не заикнулся про слюнявое блохастое животное с шерстищей, которое, к тому же бесполезно и хорошо, что пропало. А он бы мог так сказать, я бы этому даже не удивилась. Однако хухморчик весь день молча сидел в нагрудной сумке Эспина, а сейчас охранял рюкзак. Тоже молча.
Утром я проснулась и поняла, что боль утраты немного поутихла, и я уже не стану накидываться на Эспина с обвинениями в бессердечии, если он скажет мне что-то не то. Даже аппетит понемногу вернулся, и я с удовольствием съела два бутерброда со сладким крепким чаем. А потом наш поход продолжился, но с каждой минутой он нравился мне всё меньше и меньше.
Сначала я не придала значение странным сучковатым веткам впереди нас, и даже не стала разглядывать их, когда проходила под ними. А потом Эспин задрал голову и уставился вверх.
– Что такое? – спросила я.
– Посмотри сама, – предложил он.
Я подняла глаза и обомлела – между двух веток кто-то втиснул три рёберные кости.
– Наверное, – предположил Эспин, – рысь охотилась и затащила добычу на дерево.
– А рысь может охотиться на людей? – на всякий случай спросила я.
– Вряд ли, не те габариты. Ей нужен кто-то помельче.
Что ж, ладно, это немного успокаивает. А то мне бы не хотелось идти и всё время озираться, не сидит ли на ближайшем дереве дикая кошка, чтобы прыгнуть мне на спину и перегрызть глотку.
Мы продолжили петлять между карликовых деревьев, но вид новых ветвей с подвешенными костями заставлял нервничать и искать хоть какое-то рациональное объяснение
– Сколько же рысей в этом лесу? – не рассчитывая на ответ, спросила я. – Они тут что, стаями охотятся?
– Не должны бы.
И вот впереди показался череп. Если бы не ветвистые рога, я бы подумала, что принадлежал он корове или ещё какому скоту. Кто-то водрузил его на верхушку обломанного дерева, и это точно не мог быть зверь.
Потом потянулась череда деревьев с новыми костями из самых разных частей тела, затем снова показалась ветка с черепом. Он был куда меньше оленьего, но с огромными глазницами и невероятно длиннющими клыками, что опускались ниже челюсти.
Мы всё шли и шли. Кости, кости, черепа – этот жуткий лес навевал самые неприятные мысли. А когда мы с Эспином увидели массивный вытянутый череп с внушительными клыками что снизу, что сверху, Эспин заключил:
– Медведь.
Никакое животное не смогло бы задрать лесного медведя, а потом затащить его тушу на дерево. Кости и черепа убиенных зверей туда поместили люди. Только зачем? И почему в таком огромном количестве?
