Вначале ничего не происходило, а вскоре молодая шаманка затянула утробную песню без слов, от которой закладывало уши и кружилась голова. На миг мне показалось, что я теряю сознание и проваливаюсь в пустоту, но нет, я прочно стою на своих двоих, а впереди на высоком настиле из корявых ветвей лежит человек. Он бледен, он совсем не двигается. Так похож на мертвеца.
Окружившие настил люди с тоской смотрят на него. Смуглые лица, почерневшие от загара руки. Это сарпальцы, кругом одни только сарпальцы, а я стою рядом с ними, и они кажутся мне великанами. Или это я такая маленькая?
Рядом со мной мальчик лет восьми, держит меня за руку, а я смотрю на него снизу вверх и спрашиваю:
– Аджай, а когда папа проснётся? Почему папа так долго спит?
– Он не проснётся, глупая. Наш отец умер.
– А надолго папа умер?
Мальчик Аджай не отвечает и отворачивается от меня. Теперь я смотрю в другую сторону и понимаю, что держу за руку другого мальчика, совсем маленького, но ненамного меньше меня. Он совсем не говорит, только лопочет что-то неразборчивое.
Люди толпятся вокруг настила, всё время о чём-то перешёптываются, но замолкают и расступаются при виде женщины в белых одеяниях. Она бледна, как и мёртвый человек на ворохе ветвей, её лицо искажено испугом и горем. Словно сомнамбула она приближается к покойнику, но останавливается, когда слышит позади:
– Мамочка, мама, не ходи, не надо! Останься с нами, не уходи к папе!
Девочка лет шести кидается к женщине и цепляется руками за её юбку, покрывало, лишь бы остановить и не отпускать от себя. Женщина замирает на месте и опускает голову. С её губ слетает вымученная улыбка, она тянет руку, чтобы обнять девочку, прижать её к себе, но не успевает провести ладонью по растрёпанной головке, как к девочке подскакивает злобная старуха и вырывает подол из её ручки.
– Нет, Джия, уйди, не мешай, – грозно рявкает старуха и отталкивает девочку в сторону толпы, где её тут же берёт за руку молодая девушка и больше не отпускает от себя.
Женщина в белом не сводит с девочки глаз. Она молчит, и этот взгляд наполнен мольбой и мукой. Она смотрит на девочку, будто больше никогда её не увидит, потом переводит взгляд на маленького мальчика, что стоит рядом со мной, потом на Аджая. И в следующий миг этот взгляд пронзает и меня.
– Мама! – раздаётся детский крик, и спустя мгновение я понимаю, что этот крик мой собственный.
– Не смей! – кричит на меня старуха, а после оборачивается к женщине, что ступила мне навстречу, и толкает её к ложу покойника. – Помни о своём долге. Ты служила своему мужу и господину в этом мире, должна послужить и в том.
– Но мои дети… – едва слышно всхлипывает она и продолжает тянуть руки ко мне.
– Твои дети не останутся на улице, – увещевала старуха. – Мы позаботимся о них, будем растить, как своих родных. А твой долг – всегда быть с мужем. Перед ликом богов ваши судьбы сплелись воедино и теперь неразрывно связаны навек. Ты должна исполнить предначертанное. Иди к своему мужу, твой долг всегда быть с ним.
Ноги женщины подкашиваются, и она падает на настил рядом с телом мужа. Она не плачет и не кричит, просто лежит рядом, и только плечи вздрагивают. К ней подходят крепкие мужчины и связывают верёвками руки и ноги, а женщина даже не думает сопротивляться, она уткнулась лицом в жёсткие ветки и что-то шепчет.
Меня дёргают за руку. Это усатый мужчина тянет за собой Аджая и заставляет его отпустить меня. А потом он протягивает ему горящий факел и помогает поднести пламя к горе веток. Огромный костёр вспыхивает в мгновение ока, а из огня доносится пронзительный женский крик, который не может заглушить треск горящего дерева. Бьющийся в конвульсиях силуэт тонет в огне до небес, что озаряет собою всё вокруг, но свет сменяется тягучей чернотой, сквозь которую я теперь вижу тёмную кухню.
Я очень сильно хочу есть и прячусь за высокими глиняными кувшинами у стены. Я жду, когда старуха и молодая девушка покинут кухню, чтобы подобраться к корзине и утащить пресную лепёшку. Но женщины не уходят, а я слышу, о чём они говорят, пока перебирают рис и режут овощи.
– Четыре рта теперь кормить, – брюзжит старуха, – Ладно Аджай и Биджу, они подрастут, будут нам ещё рабочие руки. А что с девочками делать? Лет десять, а то и двенадцать придётся их зазря кормить, чтобы потом в другие семьи отдать. А чтобы замуж их выдать, надо ещё приданое им скопить. И так у меня семь внучек, так их хотя бы отцы кормят и растят, а с Джией и Маджулой что делать? Джия хоть в няньки для Бижду сгодится, а от Маджулы толка никакого. Маленькая она совсем, бестолковая. Только ест, а по дому ничего делать ещё не может.
– Была бы одна девочка, жилось бы нам всем проще, – вторит ей девушка.
– Да, проще.
– Так что же делать? Маджулу в лес отвести?
При слове "лес" перед моими глазами начинают мелькать силуэты высоких деревьев и гибких лиан. Они шелестят в полумраке и пугают своим величием. Я не хочу идти в лес, он мне не нравится.
