Апатия навалилась с новой силой, когда Эспин ушёл, а я осталась на палубе в полном одиночестве. Виной тому мрачный пейзаж или мысли о том, что владельцы лайнера меня нагло обманули, но я явственно ощутила, что в моей жизни настали на редкость унылые времена.
Не самый радужный повод сподвиг меня на поездку к Полуночным островам. Сама мысль, что через три дня мне предстоит опознавать тело дяди Руди, вызывала дрожь. Я ведь до сих пор не готова увидеть его мёртвым, не хочу смотреть в застывшее лицо и скованные вечным сном веки. Но официальная процедура опознания неизбежна, а потом… Потом будут похороны, два обещанных мне дядей Густавом месяца траура. А затем свадьба и конец моей беззаботной жизни.
Если бы Эспин проявил ко мне хоть капельку внимания, пусть даже соврал о своих чувствах, которых нет, мне было бы проще смириться с мыслью о предстоящем браке, а так… Впрочем, пока я ещё не придумала, что буду делать, когда вернусь во Флесмер. Но ничего, у меня ещё есть время, чтобы всё хорошенько обдумать и обыграть дядю Густава. Лишь бы Эспин не помешал мне это сделать, а то за последние два дня, что мы провели вместе, при виде него я перестала чувствовать резкое отторжение и неприятие. Дурной знак, что-то не то со мной происходит. Ещё влюблюсь и забуду о гордости, а там и плакало моё наследство – дядя Густав быстро найдёт ему применение.
Отогнав ворох странных мыслей, я вернулась в каюту, чтобы переодеться к ужину и послушать недовольное бухтение Брума:
– Кошки… твари… чуют…
– Что ты там опять разоряешься? – выйдя из ванной комнаты, поинтересовалась я.
Хухморчик с хмурой физиономией сидел на моей кровати и недобро поглядывал на входную дверь:
– Я слышал, одна уже приходила сюда, точила когти о косяк. Чует меня, думает, что я крыса, хочет сожрать. Я помню этих гадин, все их звериные повадки знаю наперёд. Я уже плавал на этом пароходе, но в другую сторону. Тогда мне приходилось прятаться в грузовом трюме, а кошки охотились за мной. Перестрелять бы их всех на шубы... Если бы я не побелел после встречи с песцами, то стал бы седым здесь. Мне ведь приходилось заползать от кошек на стены, а они умеют карабкаться по деревянным панелям. Тогда я приноровился цепляться к потолку, по нескольку дней с него не спускался. Даже спать научился вверх ногами, а всё из-за этих хвостатых тварей…
Какой же он трогательный, когда жалуется на жизнь. А когда недовольно хохлится, то становится таким пушистым лапочкой.
– Бедненький ты мой, – скрывая улыбку, я села на кровать и протянула к Бруму ладонь, – давай я тебя пожалею.
– Зачем? – насторожился он.
– Но ведь тебя все обижают и никто не приласкает.
Сказав это, я коснулась указательным пальцем его макушки и попыталась погладить хухморчика. До чего же у него мягкая шерсть, какой пушок…
– Ты это чего? – озабоченно спросил он и немного отстранился.
Я же не упустила момент, когда он невольно выпятил упитанное брюшко, и уже двумя пальцами принялась перебирать шелковистые ворсинки:
– Такой маленький, такой смелый, – приговаривала я, – не боится ни песцов, ни кошек. Отважный путешественник.
Хухморчик растрогался и начал улыбаться, даже довольно посмеиваться. А я всё перебирала пальцами по мягкой шёрстке, наслаждаясь приятными тактильными ощущениями, а Брум уже начал умолять:
– Ну, всё, хватит, щекотно же.
Нет, я не настолько милосердна и потому продолжила гладить хухморчика под мышками, а он залился грубоватым басовитым смехом и вцепился в мой ноготь одной из присосок, но убрать мою руку не пытался – не хватило ни силёнок, ни воли, когда всё тельце сотрясает смех.
Прервал наше веселье только настойчивый стук в дверь. Пришлось отстать от Брума, чтобы впустить визитёра. Им оказался Эспин, и весь его вид говорил о том, что он чем-то не на шутку встревожен.
– У тебя здесь кто-то есть? – первым делом спросил он меня.
– Нет, конечно. С чего ты взял?
– Я слышал мужской смех.
– А, это мы с Брумом развлекались.
– Вот как? А я думал, у тебя здесь посторонний мужчина.
Надо же, да Эспин, похоже, ревнует. Кто бы мог подумать. Мне так хотелось подтрунить над ним, раз он дал мне для этого удобный повод, но наш разговор прервал Брум:
– Что значит, думал? – возмущённо глянул он на Эспина. – Я что, по-твоему, не мужчина?
– Тихо-тихо, – принялся успокаивать закипающего хухморчика Эспин. – я имел в виду человеческого мужчину.
– Надо выражаться яснее, – пробурчал Брум и, потоптавшись по моей кровати, отвернулся.
На этом препирательства были окончены, и мы с Эспином поспешили покинуть каюту, чтобы отправиться на ужин.
Ресторан не поражал богатством убранства и обстановки, что было ожидаемо, но и желание бежать из него сломя голову, тоже не вызывал. Пассажиров и вправду было немного, некоторые столики полностью пустовали.
