– Федя, наш дворник, он же садовник и разнорабочий. По диагнозу – аутист[7], по жизни – добрый и безотказный малый. Вырос в детдоме. Сюда, как говорят, приблудился, и директриса взяла его на работу. Он всеобщий любимец, живет в служебной комнате третьего корпуса. Неделю назад на территорию пансионата проникли придурки из соседней деревни. Залезли в сарай, где он хранит инструмент. Федя заметил их, его чуть не убили… Слава богу, он оказался крепким.
– У него что-то украли?
– Это что-то беспокоит вас больше, чем жизнь человека?
– Конечно, нет! Ну вот я и дома. – Дайнека остановилась, не доходя до дверей, и поступила так не случайно: на лавке сидела Ерохина.
– Уверен, что вы здесь задержитесь. Вы сказали: «Ну вот я и дома».
– Я так сказала? – Дайнека смутилась. – Само собой получилось.
– Простите за банальность, оговорка по Фрейду. Что ж, надеюсь, завтра увидимся, – Водорезов протянул руку.
Она пожала ее в ответ и быстро зашагала к подъезду.
– Добрый вечер, Людмила Вячеславовна! – Ерохина поднялась и заковыляла за ней. – Как погуляли?
– Хорошо.
– Смотрю, у вас все уже сладилось?
Дайнека обернулась:
– Что?
– Я говорю, с Платоном Борисычем отношения намечаются? Не зря я вам его номерочек дала. Как угадала! – Ерохина говорила тоном заправской сводни.
– Вы… – Дайнека не нашлась, что ответить, и, взмахнув рукой, стала подниматься по лестнице. Дойдя до гостиной, услышала, что звонит ее телефон, достала его и сказала:
– Здравствуй, папа.
– Как у тебя дела? – поинтересовался отец.
– Работаю.
– Устаешь?
– С чего ты взял? – окинув взглядом комнату, она присела на свободный диван.
Все, кто находились в гостиной, притихли. Кто-то услужливо убавил звук в телевизоре.
Отец недовольно продолжил:
– У тебя голос севший. Так говорят, когда работают сверх силы.
– Сил хватает. Еще остаются.
– Можно к тебе приехать?
– Пока не надо, – Дайнека чувствовала, что-то ее тревожит.
Он спросил:
– Почему?
– На днях я сама приеду на дачу.
– Правда? – Вячеслав Алексеевич обрадовался.
– Хочу забрать сюда Тишотку.
– Тебе разрешили?
– Еще нет.
– Ну, зна-а-аешь… – протянул отец. – Это еще вилами на воде писано.
– Разрешат, – уверенно сказала Дайнека. – Ну все, папа. Я иду спать.
Она спрятала телефон и вдруг поняла, что именно ее растревожило.
Из крыла, где находились стариковские спальни, доносился жалобный голос скрипки, от которого хотелось заплакать.
Назавтра утром Татьяна Ивановна вызвала Дайнеку в свой кабинет. Та сразу заподозрила, что будет еще одно поручение, и решила обязательно отказаться. Однако сделать это собиралась не прямолинейно и вежливо.
Директриса встретила ее с серьезным лицом и знаком предложила присесть.
– Ну вот что, Людмила Вячеславовна, – сказала она, когда Дайнека села напротив нее. – Прошу вас пройти в актовый зал.
– Для чего? А как же библиотека?
– Это подождет. Не забывайте, вы у нас совмещаете две должности и оформлены как замдиректора по организационной работе.
– Так называется моя должность?
– Именно так, – кивнула Татьяна Ивановна. – Вам известно, что мы готовимся к новогоднему гала-концерту?
– Да, вы говорили.
– Уже вовсю идут репетиции. Ваша обязанность – на них присутствовать.
– Но сегодня я хотела работать с архивом.
– Еще успеете. Архив никуда не денется. Говорю вам, подготовка к концерту важнее.
– Но чем я могу им помочь? Я не артистка.
– Этого и не надо. Просто наблюдайте и, если что, берите на карандаш.
– Брать на что? – удивилась Дайнека.
– На карандаш, – повторила Татьяна Ивановна. – Не знаете, что это значит?
– Могу посмотреть в Интернете.
– Не нужно. Я объясню: подмечайте, если что-то не так, и записывайте.
– А потом?
– Потом – ко мне на доклад.
– Надеюсь, это не значит, что я должна доносить? – насторожилась Дайнека.
– Мне нужно знать, как проходит подготовка к концерту, – сдержанно ответила директриса.
Дайнеке показалось, что Татьяна Ивановна «включила заднюю скорость», но виду не подала:
– Все поняла. Могу идти?
– Идите. Знаете, где актовый зал?
– На первом этаже, возле Римской галереи.
– У вас хорошая память.
Дайнека вышла из директорского кабинета, спустилась по лестнице и, не доходя до Римской галереи, свернула в высокие дубовые двери. Рассчитывая увидеть нечто похожее на школьный актовый зал, она замерла у входа. Зал Дома ветеранов сцены был великолепен и полностью оправдывал свою принадлежность дворцовому комплексу. Если бы Дайнеке пришлось описывать его, она бы начала с роскошной многоярусной люстры, которая, сияя хрусталем, висела под расписным потолком. Превосходный интерьер зала продолжали мраморные барельефы и гнутые кресла, обитые алым бархатом. Блистательную картину завершала театральная сцена с распахнутым занавесом.
К Дайнеке подошел старик с кудрявой прической. По складкам на его крашеных волосах было видно, что прошлую ночь он спал в бигуди. Старик был одет в пестрый пиджак. На его шее красовался желтый платок, не подходящий ни к пиджаку, ни к рубашке.
– Разрешите представиться: Рафаил Кожушкин, режиссер, – старик взял ее под руку и повел по проходу между рядами кресел. – Прошу к режиссерскому пульту.
