Однажды треклятая Фортуна вовсе лихо с ним обошлась. Его стройный стан, изумительно синие глаза и светлые волосы нравились дамам – и однажды невероятным образом Мишка оказался в постели у особы, на которую мог разве что снизу вверх глядеть, как на Луну. Дама эта была известная графиня Брюс. И Нечаев, даже не сильно стараясь, исхитрился очень ей угодить. Казалось – теперь-то все наладится, Прас ковья Александровна, лучшая подруга государыни, сумеет позаботиться о любовнике. Всюду у нее приятели, довольно шепнуть словечко. Да что приятели, старший брат – сам граф Румянцев, полководец милостью Божьей, и коли возвращаться в армию – лучшего покровителя не придумаешь. И что? А то, что графиня обнаружила своего прекрасного любовника в амурной позитуре с собственной горничной. Как оно вышло, что за дивное затмение нашло на Мишку? На кой черт ему эта задастая девка, когда светские подруги графини на него уже с любопытством поглядывали?!.
Графиня Брюс – не такая дама, чтобы приключения с горничными терпеть. Даже без особой злости назвала дураком и велела убираться. Убрался не сразу, рассчитывал – будет примирение, все ж дама в годах, должна удерживать молодого любовника! А она и не подумала…
Нечаев ходил вокруг двора, конь понуро шел рядом. Мысли в голове были самые замогильные: ну вот, мало что сам опростоволосился, так еще подвел Воротынского. Про эту беду никто не узнает – да только сам ведь будешь знать и помнить, и знание встанет тебе поперек пути, когда за что-то новое возьмешься…
И будешь опускаться все ниже и ниже… в один прекрасный день наймешься зазорных девок сводням поставлять, тоже ведь ремесло…
Вообразив себя на дне жизни, в грязи неотмываемой, Нечаев содрогнулся. Это было – как будто он, тонучи в болоте, коснулся ногами твердой почвы и стоит на цыпочках, а на поверхности жижи – один лишь разинутый рот. И вдруг его осенило. Нужно вернуть деньги тому убогому, пусть даже про то никто и никогда не узнает. Вспомнить, сколько проиграно, и вернуть по частям, ибо все сразу – не получится.
Господи, мысленно произнес Нечаев, знаю, что грешен, да только хочу выкарабкаться, помоги, Господи, может, и из меня еще что путное выйдет?.. Из тех денег, что мне следуют за эту затею с девкой, себе оставлю десять рублей, прочее – отдам в возмещение, и найду способ прокормиться честно! Неужто я Тебе уж совсем более не нужен, Господи?..
Воззвав таким образом, он поравнялся с калиткой, и тут же калитка отворилась.
– Бог в помощь, – сказала невысокая и скромно одетая на городской лад русоволосая девица. – Не было ли у вас на дворе пропажи?
– Нет, голубушка, не было, ступай с Богом, – отвечал погруженный в задумчивость Нечаев и услышал в ответ знакомое и гневное:
– Дай-дай-дай!
Он ахнул, выпустил поводья, распахнул калитку и увидел свою ненаглядную дуру. Девица держала ее за руку.
– Заходи, сударыня! Заходи! – воскликнул он. – Где ж ты нашу дуреху отыскала и как догадалась ее сюда привести? Воротынский! Воротынский!
– Дай, сударь, присесть, с утра ее по дворам вожу, – жалобно сказала девица. – И деваться никуда от нее не могу, вцепилась в руку, как клещ, и бормочет. Мишка, говорит, Мишка, а что за Мишка – Бог весть.
– Так это ж я! Марья, Федосья! Где вы там пропали?.. Ишь ты, и епанча моя тут, все сыскалось!..
Нечаев устроил целый переполох. Прибежали женщины, хотели было увести дуру наверх, но она не отпускала руки своей спасительницы. Так их и усадили рядком за стол.
– Я ее за лугом встретила, на тропке, я шла тропкой, – смущаясь, говорила девица. – Спросила ее, как Царское Село обойти и выйти на Московский тракт. А она – хвать меня, и бормочет, и бормочет! Я поняла, что она царскосельская, из-под надзора сбежала. Делать нечего – пошли ее дом искать. Слава те Господи, нашли. А теперь заберите ее, а мне водицы дайте – и пойду я.
– Какой водицы? – возмутился Воротынский. – Ты, сударыня, с ней полдня мучаешься! Сейчас бабы накроют на стол, поешь с нами, сделай милость. Да что ты за узел свой держишься? Ей-богу, не украдем!
Девица, потупив глаза, поставила на пол небольшой узелок с имуществом.
– Мне б умыться, – тихо сказала она. – Думала, до тетушкиной деревеньки дойду, а не вышло…
– Федосья! Возьми ее к себе, все устрой, воду согрей! – велел Воротынский. Был он не то чтобы доволен, а просто счастлив.
Дура не желала отпускать свою спасительницу – держа ее за подол, потащилась следом, в комнату Маши и Федосьи. Нечаев и Воротынский остались за столом одни.
– Надо узнать, что за девка, отчего по лесам с узелком бродит, – сказал Воротынский. – Мало ли чья. Не разболтала бы…
– Пусть Марья ее расспросит, – придумал Нечаев. – Бабе-то она все разболтает.
Призвали Машу, приказали ей выяснить все, что возможно. И чуть ли не через пять минут она пришла со сведениями.
